Выжить в битве за Ржев. Том 9 (СИ), стр. 7

Мы замолчали. Где-то в лесу слышались голоса. Это красноармейцы из артиллерийского дивизиона, который разместили неподалеку, на берегу лесной речки, тоже обустраивались на новых позициях. Кто-то ругался, кто-то смеялся, и эти звуки доносил до нас ветер. Война продолжалась. И даже приближающийся весенний праздник не мог остановить ее.

День тянулся медленно. Мы ждали, что немцы снова начнут бомбежку или артобстрел. Ждали, что привезут новых раненых.

— Слышала, к празднику обещали усиленное питание, — сказала Валя, когда мы в обед сидели у входа в землянку и ели гороховый суп, сваренный из концентрата, глядя на серое небо, которое начинало проясняться. — Говорят, американскую тушенку привезут. И водку.

Я усмехнулась.

— Водка всегда пригодится, — сказала я. — Хотя бы для обработки ран. Цистерна с медицинским спиртом, который нам должны были выделить, на путях сгорела после бомбежки. А тушенка хороша. Я помню ее вкус. Еще в том ледяном лесу под Вязьмой мне дали пару банок десантники. Она была зимой как спасение.

Валя кивнула. Она тоже помнила. Она тоже прошла через ледяной ад замерзшего леса во вражеском тылу. Мы обе прошли. И мы обе знали цену даже такой маленькой радости, как банка тушенки или глоток водки, который согревает изнутри и напоминает, что ты еще жива.

Валя заметила:

— Снабжение сейчас уже получше, чем зимой. Но все равно тяжело. Подвозят сюда с перебоями. Дороги разбиты, машины вязнут в грязи. Вот и получается, что бойцы не сытые, иммунитет у всех пониженный, витаминов не хватает, и каждый второй чем-то болен.

Я помолчала. Лишь кивнула. Вспомнила, как мы хоронили бойцов, умерших от тифа и истощения. Как они лежали на нарах бледные, с запавшими глазами, и не могли встать. Как мы пытались их кормить, но они отказывались от еды, потому что организм уже не принимал пищу. Как они умирали тихо, почти без звука, и мы не могли им помочь.

— Зима была очень тяжелой и затянулась, — сказала я. — Но теперь уже настоящая весна. Будет теплее. И, может быть, станет полегче.

Валя посмотрела на меня с сомнением. В ее глазах было то же, что и у меня — усталость и надежда, смешанные в единый коктейль, который мы пили каждый день, каждый час, каждую минуту.

— Ты думаешь, станет легче на фронте? — спросила она.

Я не знала, но очень на это надеялась.

— Должно стать, — сказала я. — Пора уже нам начать побеждать.

Ближе к вечеру приехали подводы с ранеными. Телеги, запряженные тощими лошадками, медленно двигались по разбитой дороге, и мы сразу поняли: сегодня не до отдыха. Еще много работы нас ждет вечером. Санитары засуетились, помогая раненым выбраться из повозок, и мы с Валей принялись за осмотр.

Среди раненых был и тот самый сержант, которого я запомнила по лечению в нашем лазарете. Как только нам начали сюда раненых присылать, так он тогда пришел один из первых, раненый в левую руку. А теперь он же сидел на телеге и берег правую ногу, перевязанную несвежим бинтом. Он смотрел в небо, где над лесом кружил немецкий разведчик.

— Эта чертова «рама» всю дорогу над нами висела, — ругался он, когда я подошла перевязывать его рану. — Как только мы выезжали из леса на открытое место, немецкая авиаразведка сразу появлялась. Будто ждала нас специально.

Я подняла голову и посмотрела на самолет. Он кружил низко над краем леса, почти касаясь верхушек сосен, и я почувствовала, как внутри меня поднимается чувство тревоги. Неужели немцы знали, где мы? Может, они выслеживали тот самый артдивизион, который недавно разместили по соседству с базой нашего отряда, но от этого было не легче. Получалось, что теперь враги отслеживали все наши перемещения. Как назло, стояла хорошая ясная погода. И немцы ждали момента, чтобы нанести удар.

— Придется уходить глубже в лес, — сказала я. — Это место уже небезопасно.

Сержант усмехнулся, но в его усмешке не было веселья.

— Знаешь, сестричка, — сказал он, — мы воевали под Ржевом всю эту зиму. Видели такое в Мончаловском лесу, что вам и не снилось. И я тебе скажу: если эта «рама» увидит нас, она передаст координаты немецкой артиллерии. И через двадцать минут тут будет кровавое месиво. Они, фашистские гады, бьют точно.

Я закончила перевязывать его рану и помогла дойти до койки в одной из палаток нашего лесного лазарета. Он тяжело оперся на мое плечо, и я почувствовала, как его тело дрожит, — от боли, от усталости, от весеннего холодного ветра, который пронизывал до костей.

— Мы справимся, — сказала я ему. — Мы уже справлялись и не с таким.

Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на уважение.

— Ты смелая девушка, — сказал он. — Таких, как ты, мало. Нам нужны такие на передовой.

Я ничего не ответила. Я просто помогла ему дойти и уложила на койку, накрыв плащ-палаткой.

Всю вторую половину дня мы занимались обычной работой: лечили раненых, хоронили умерших, ждали чего-то. Я не знала, чего именно я жду. Может быть, вестей от Коли? Может быть, какого-то знака. Может быть, чуда? И оно случилось!

Вечером, когда солнце уже скрылось за горизонтом, я услышала звук мотора. Ехала легковая машина. Она приближалась, и я выскочила из нашей большой палатки с печкой, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. Я побежала к дороге, не думая о том, что даже не накинула телогрейку, что на мне только гимнастерка, юбка и сапоги, а вокруг снова стало холодно. Я просто бежала на звук. Я чувствовала, что это приехал Коля. И я не ошиблась! Когда машина остановилась, я увидела его. Он вышел из автомобиля, одетый в шинель, и я заметила, как он осунулся еще больше, как под глазами залегли глубокие тени. Но он был жив. И он был здесь!

Глава 4

«Эмка» затормозила у входа в медпункт. Из палатки выбежала Полина. Она была без телогрейки и без пилотки, с распущенными волосами, которые отросли ниже плеч и развевались по ветру. Она как раз расплела косу… Но ее лицо, измученное и бледное, озарилось улыбкой, когда она увидела Николая. Ловец вылез из машины, и прежде, чем успел сказать хоть слово, Поля бросилась к нему и обняла так крепко, что он почувствовал, как дрожит ее тело.

— Ты вернулся, — прошептала она. — Я так боялась за тебя… Какое счастье, что ты живой!

— Я здесь. Все в порядке, — ответил он, прижимая ее к себе и целуя.

Афганец выпрыгнул из «Эмки» следом за хозяином, подбежал к Полине и ткнулся носом в ее руку, виляя хвостом. Она отстранилась от Николая, опустилась на колени, обняла пса, и Ловец увидел, как по ее щекам текут слезы.

— Ты тоже вернулся! — сказала она псу, гладя его по голове. — Молодец, хороший мальчик.

Ловец смотрел на девушку и чувствовал, как внутри поднимается тепло. Полина стала его новой опорой, его бухтой спокойствия в этом ужасном воюющем мире 1942 года, его якорем в безумном мировом шторме этой войны. Но в его груди пульсировала еще одна душевная боль. Клавдия. Что с ней? Он должен был увидеть и ее. Он должен был убедиться, что и она жива. Пусть даже они теперь не вместе…

— Поля, — сказал он, и голос его прозвучал хрипло, — я вскоре должен снова уехать. Сделаю необходимые распоряжения по отряду и поеду на несколько дней. Мне нужно проведать кое-кого из бойцов, продолжающих лечение в госпитале Юхнова. Нельзя бросать своих…

Полина перестала гладить собаку и подняла на Николая глаза. В них было удивление, смешанное с болью. Она знала, почему он собирается в Юхнов. Она всегда знала, что по-настоящему он любит не ее, а эту самую Клаву, которая там…

— К ней? Так сразу? — спросила она, и в ее голосе послышалась горечь.

— Да, — ответил он, не в силах лгать. — Я должен увидеть Клавдию. Я должен знать, что с ней все в порядке.

Полина медленно поднялась, вытерла слезы и посмотрела на него с той особенной стойкостью, которую он так в ней ценил.

— Хорошо, — сказала она. — Поезжай. Я понимаю.