Выжить в битве за Ржев. Том 9 (СИ), стр. 50

— Сержант Ветров погиб на боевом посту, возле своей рации. Он передавал последнюю шифровку, когда снаряд попал в землянку. Он не успел закончить передачу. Но он был отличным радистом. Благодаря ему, мы всегда имели точную и своевременную информацию. Вечная память.

Потом похоронили и остальных. Называли имена. Вспоминали добрым словом и опускали в могилы. Одного за другим.

Когда последний гроб был опущен, Ловец снова повернулся к бойцам.

— Братья! — сказал он. — Сегодня был трудный день. Мы похоронили многих. Но такие люди, как они, не умирают зря. Они положили свои жизни за нашу жизнь. И мы будем помнить об этом и воевать дальше. Пока не победим. Пока не отомстим за каждого из них!

Бойцы молчали. Потом израненный Панасюк крикнул: «Отомстим немцам!» И все подхватили: «Смерь фашистам! За Родину! За наших павших!»

Когда последний могильный холмик был насыпан, а все речи уже произнесены, попаданец отошел в сторону. Он сел на пень, снял фуражку и смотрел на догорающий закат. Внутри была пустота. Та самая, которую он хорошо знал еще там, в будущем. Когда уходят люди, которые тебе дороги. И когда ты ничего не можешь изменить.

Афганец с забинтованным боком подошел к нему. Выглядел пес плохо, с трудом стоял на лапах после ранения. Но стоял. А его умные глаза смотрели на командира.

— Тяжело? — словно спросил он.

— Тяжело, дружище, — ответил Ловец овчарке. — Но нужно жить дальше. Ради их памяти. И ради тех, кто еще жив.

Он верил в правоту своих слов. Но легче не становилось.

Вечером Ловец сидел в своей командирской землянке и брился. У него имелась трофейная опасная бритва из золингеновской стали и маленькое походное зеркальце. В него он смотрелся при свете керосиновой лампы, внимательно наблюдая, как острое бритвенное лезвие в его руке срезает волосы над верхней губой. В этот момент он снова вспомнил о Клавдии. Ей, в отличие от Полины, его усы нравились.

Когда они встретились в морозном лесу под Вязьмой, Клава сказала: «Коля, у тебя такие красивые усы. Тебе идет». И он тогда обрадовался. Потому что ему хотелось нравиться ей. Она так напоминала Лену…

Но Клавдии больше не было. Она умерла от тифа. И он не успел попрощаться… А теперь рядом осталась Полина. И она сказала: «Усы тебе не идут!» Сказала громко при раненых. И даже при капитане ГБ Игнатьеве. Свидетелей было достаточно. И потому Ловец решился усы сбрить. И не только из-за того, что Клавдия ушла навсегда. Просто эти самые усы, которые так понравились ей, теперь были больше не нужны.

Он думал о том, что начинается какой-то новый этап его попаданческой жизни в 1942 году. Теперь ему не нужно уже никому ничего доказывать. Его легенда, выдуманная покойным Угрюмовым, оказалась удачной и прижилась. Все проверки он прошел. Даже эти усы он отращивал специально, чтобы стать похожим на того погибшего человека, которому раньше принадлежали все его нынешние документы и новая биография.

До сих пор он ничего толком не знал ни о родных этого человека, ни о его детстве, ни о школьных друзьях, ни о тех курсантах, с которыми вместе учился в военном училище. Знал лишь то, что поведал ему Угрюмов, создавая эту легенду: родители и близкие родственники умерли зимой в блокадном Ленинграде. Но где-то в глубине сознания попаданца всегда беспокоило то, что он скажет, если встретит кого-то из прошлого того самого Николая Семеновича Епифанова, которым он здесь стал, но не был им на самом деле?

Что он скажет, если вдруг рядом возникнет человек, который давно знал настоящего Епифанова? Который, например, спросит его: «Коля, ты помнишь, как мы в школе учились? Как мы в пионерлагерь ездили? Как мы вместе курсантами лямку тянули?» Что он ответит? Пожалуй, только то, что он перенес контузию и не помнит многого из своего прошлого. Если же ответ вызовет подозрение, то от неприятностей его теперь никто не спасет. Единственного его покровителя в этом времени, того самого майора ГБ Угрюмова, больше не было. Как и Клавдии. Как и Ветрова. Как и Вербицкого. Как и Скоморохова. Как и всех остальных, к кому он уже успел привязаться в этом мире и кого уже успел потерять навсегда.

Но пока все складывалось для него самого удачно. Пока никто не разоблачил в нем попаданца. Пока его легенда работала без сбоев. И он прижился на этой войне. Снова мог воевать. И снова мог любить.

Он закончил бриться и провел рукой по верхней губе. Кожа сделалась гладкой без усов. Он посмотрел на Полину, которая стояла у входа в землянку и смотрела на него.

— Ну как? — спросил он. — Лучше?

Она усмехнулась.

— Лучше, — сказала Полина. — Без усов ты красивее.

Она вошла и села рядом с ним. Они сидели молча какое-то время, глядя на огонь в самодельной железной печке, сделанной из бочки, потом вдруг потянулись друг к другу, обнялись и поцеловались. В этот момент они почувствовали: жизнь продолжается. И в этой суровой жизни военной поры есть место не только для войны, но и для любви.

Глава 26

Позже, когда Полина заснула и усталые бойцы тоже улеглись спать, Ловец вышел проверять караулы. Десантники несли службу исправно. И ничего не предвещало беды. Для новой неожиданной немецкой атаки условия не сложились. Зибер с остатками своего отряда ушел через линию фронта.

Убедившись, что опасности нет, Ловец присел возле караульного костра, разведенного в железной бочке, чтобы пламя стало незаметным издалека. Рядом грелся Афганец. Раненый пес положил голову на лапы и впервые за несколько суток спокойно дремал, а не смотрел в ночь, тревожно вращая ушами. Ловец гладил его по голове и смотрел на языки пламени, все-таки иногда поднимавшиеся над краем бочки.

Он думал о том, что произошло. Об ужасной участи радиста Ветрова, тело которого едва собрали по кускам после попадания гаубичного снаряда в землянку с рацией. И о не менее страшной гибели Скоморохова, чью оторванную голову нашли на кромке болота и доставали с трудом. Но все-таки нашли и похоронили.

Перед глазами Ловца стоял и подвиг комиссара Вербицкого. И его спокойное лицо, когда хоронили. Вспоминал попаданец и о других смертях, о молодых парнях, которые легли в землю здесь, на этом клочке болотной земли. А ведь он так хотел избежать потерь! Но, как убедился лично, без тяжелых потерь с немцами воевать не выходило. У них имелось значительное преимущество в авиации, в артиллерии и в координации разных родов войск между собой на поле боя. Попаданец, конечно, знал, что положение начнет постепенно меняться. И к 1944 году все будет наоборот. Но не сейчас. Не в мае 42-го.

Мысли о погибших снова возвращали его и к смерти Клавдии. И он подумал о том, что его усы, которые ей так нравились — это теперь символ прошлого, которое ушло вместе с Клавой. Теперь, когда легенда, придуманная покойным Угрюмовым, прижилась. В отращивании усов, действительно, не было никакой необходимости. А фотокарточки на документы он сделает новые. Главное, что жизнь продолжалась. И в этой жизни была Полина. Была любовь. Было будущее.

Где-то далеко ухали пушки. Линия фронта за это время никуда не сдвинулась. Прорыв немцев под Чайниково успешно ликвидировали. Позиции восстановили. Но дальше двигаться пока не могли. Тупо атаковать в лоб немецкие укрепления на линии «Кенигсберг» Жуков пока решил все-таки повременить. Похоже, генерал поверил в ту возможность обходного маневра, которую подсказал ему попаданец. Если так, то была еще надежда, что противостояние под Ржевом, в котором уже погибло множество людей, изменится в лучшую сторону для Красной Армии.

Подумав о том, что успех задуманного мог бы спасти тысячи жизней и разрушить всю оборону, тщательно выстроенную Вальтером Моделем вокруг дорог и опорных пунктов, размещенных в деревнях, Ловец хищно улыбнулся. Афганец поднял голову. Посмотрел на него. И пришла мысль:

— Это очень рискованно.

Ловец усмехнулся.

— Знаю, дружище, — сказал он. — Но другого способа нет.