Выжить в битве за Ржев. Том 9 (СИ), стр. 49

Попаданец пошел в медпункт, чтобы проведать раненых. Но больше всего он, конечно, хотел убедиться, что Полина пережила этот бой. Хотя о ее гибели или ранении ему не докладывали, но он беспокоился о ней, не показывая виду.

Поля встретила его у входа. Она была в грязной гимнастерке, с перепачканным лицом, с перевязанной головой, — осколок немецкой гранаты все-таки задел ее по касательной возле пулемета, оставив кровоточащую царапину вдоль левого виска. Но в ее глазах горел тот мягкий свет, который Ловец так ценил.

— Как раненые? — спросил он.

— Живы, — ответила она. — Все, кого удалось спасти. А остальных… — она замолчала, не договорив.

Ловец кивнул. Он понимал, что пришлось пережить Полине во время боя.

— Спасибо, — сказал он. — Ты спасла многих.

Она пожала плечами и тихо проговорила:

— Я делала то, что должна была делать. Но пулеметчикам помочь не смогла. Они все погибли.

Они стояли молча, глядя друг на друга. И вдруг Ловец спросил:

— Поля, а кто же тогда стрелял из того пулемета, который отбил атаку немцев, когда они с фланга зашли к нам в тыл?

Полина посмотрела на него с удивлением. Она думала, что ему уже доложили.

— Я думал, что там отработал пулеметный расчет, — продолжал Ловец. — Который я оставил на всякий случай в резерве, чтобы прикрыли, если немцы прорвутся к медпункту. Оставил, чтобы вы, ты и раненые, были под защитой. Но ты говоришь, что пулеметчиков убили. А пулемет все равно стрелял. Он здорово выручил в самый трудный момент. Кто был за пулеметом? Кто-то из раненых?

Полина усмехнулась.

— Я стреляла, — сказала она.

Ловец замер. Он посмотрел на нее, — на эту девушку, которую он знал давно, которая всегда была рядом, которую он привык не замечать в последнее время, переваривая смерть Клавдии. И он вдруг увидел ее по-новому. Не как «боевую подругу». Не как «женщину, которая ждет». А как героиню, которая может и огнем поддержать в трудный момент. Этого попаданец от тихой и покладистой Поли никак не ожидал.

— Ты? — переспросил он, еще не до конца веря ей. — Неужели смогла стрелять из трофейного «МГ»?

— Да. Смогла. Из немецкого пулемета била по немцам, — кивнула Полина. — Валя подавала ленту. А я стреляла. Панасюк меня учил, показывал, как обращаться. Ну, я и применила это знание…

Ловец смотрел на нее и чувствовал, как внутри него поднимается что-то, чему он не мог подобрать названия. Не просто уважение. Не просто благодарность. Что-то большее. Что-то, что он думал, что потерял навсегда вместе с Клавдией.

— Поля, — сказал он тихо. — Ты — молодец! Настоящая валькирия!

Полина покраснела. Она опустила глаза и пробормотала:

— Да ладно тебе, Коля. Какая из меня валькирия? Я просто делала то, что нужно было сделать. Иначе немцы всех нас перестреляли бы.

Ловец шагнул ближе. Он внимательно посмотрел на нее, — на ее усталое лицо, на ее глаза, в которых все еще горел тот мягкий внутренний свет. И он вдруг понял, что любит ее. Не Клавдию. А именно ее, Полину.

— Поля, — сказал он. — Ты знаешь, что я чувствовал к тебе все это время?

Она подняла на него глаза.

— Что же? — спросила она тихо.

— Я чувствовал, что ты — рядом. Что на тебя можно положиться. Что ты — моя опора во всем, что касается медицины. Но я не замечал тебя. Не замечал, потому что… — он запнулся, не зная, как сказать. — Потому что думал о Клавдии. Потому что не мог забыть ее. Но сейчас… Сейчас я понял. Что я люблю тебя. Не Клавдию. А тебя.

Полина смотрела на него, и в ее глазах стояли слезы. Она не могла сдержать эмоций.

— Коля, — прошептала она. — Я ждала этого. Так долго ждала…

Он прижал ее к себе и поцеловал. Она ответила на поцелуй. И в этот момент посреди разрушенной базы, среди могил и руин, они почувствовали: жизнь продолжается. И в этой жизни есть место не только для войны, но и для любви.

Раненые, сидевшие на бревнах возле землянки медпункта, смотрели на них во все глаза. Потому поцелуй получился недолгим. Полина засмущалась и быстро отстранилась. Щеки ее горели. Она внимательно посмотрела на Ловца и внезапно усмехнулась.

— Знаешь, Коля, — сказала она. — Усы тебе совсем не идут. И они колючие. Целоваться мешают.

Ловец удивленно поднял руку к лицу.

— Усы? — переспросил он.

— Да, усы, — кивнула Полина. — Помнишь, когда мы встретились в феврале возле деревни Иваники, у тебя никаких усов не было. А потом ты их зачем-то отрастил. И они тебе не идут.

Попаданец тоже усмехнулся. Он вспомнил тот зимний морозный день, когда они встретились. Когда он только что попал в этот самый 42-й год. И у него тогда не было никаких усов.

— Хорошо, — сказал он. — Усы сбрею.

У входа в штабную землянку стоял лейтенант Еремеев. Он курил, прищурившись от дыма, и смотрел на бойцов, которые тащили на носилках раненых. Увидев Ловца, он кивнул и пошел навстречу.

— Ну что, товарищ майор? — спросил лейтенант. — Догнали немцев?

Ловец отрицательно покачал головой, проговорив:

— Нет. Ушли, черти. На юг вдоль болота через минные поля. Саперы майора Салова, конечно, разминируют, но это займет время. А Зибера и его немцев уже и след простыл.

Еремеев вздохнул и сказал:

— Главное — мы их прогнали. Их больше нет поблизости.

Они стояли молча, глядя на болото. Потом Ловец сказал:

— А теперь пойдем, лейтенант. Надо похоронить наших.

Лейтенант Еремеев пошел рядом. Оба понимали: цена сегодняшней победы слишком высока. Ловец остановился у первой могилы. Рядом собрались все, кто выжил. Почти все, кроме самых тяжелораненых, пришли проводить товарищей в сырую землю. Полина и Валя возглавляли процессию тех раненых, которые могли передвигаться. Они приковыляли, обвязанные бинтами, опираясь на винтовки вместо костылей. Их оказалось много. После боя добавились: Панасюк, Шаманаев, Баягиров, Смирнов…

Перед ними в гробу лежал Вербицкий. Комиссар совершил подвиг, накрыв собой гранату. Его тело было изрешечено осколками, шинель разорвана в клочья, но лицо осталось спокойным. Он не мучился. Он умер мгновенно.

Ловец смотрел на комиссара долго, прощаясь. Он вспоминал их последний разговор. Как Вербицкий пришел к нему в землянку, извинился. Как сказал: «Простите, товарищ майор… Я не знал про секретную операцию». И как Ловец ответил: «Забудь».

Теперь Вербицкого не стало. И Ловец понял: он не успел сказать ему главного. Что не держит на него зла. Что комиссар был не трусом, а человеком, запутавшимся в своей идеологии, но честным. Что он умер, как герой.

Баягиров сказал негромко, но все услышали:

— Настоящий боец был. Хоть и болтун. Но в конце — герой.

Ловец закрыл глаза Вербицкому.

— Похороним с честью, — сказал он тихо. — Всех павших.

Лейтенант Еремеев кивнул. У него в саперном взводе погибли четверо.

Могилы выкопали на возвышенном месте, где земля была посуше. Гробы получились кривыми, ненастоящими, сделанными из обломков сараев саперами, оставшимися в живых.

Первым хоронили комиссара Вербицкого. Гроб опустили в могилу. Бойцы бросили на него горсти земли. Ловец сказал коротко:

— Комиссар Вербицкий погиб, спасая других. Он накрыл гранату своим телом. Он не был идеальным. Но он был честным. И он умер, как герой. Вечная память.

Бойцы молчали. Кто-то тайком крестился. Кто-то просто стоял, сжав кулаки от ненависти к врагам. Полина плакала. Валя — тоже.

Потом хоронили Петю Скоморохова, молодого санинструктора, который тащил раненого, когда осколок отсек ему голову. Ловец сказал:

— Санинструктор Скоморохов был детдомовцем. У него не было семьи. Но у него была семья здесь — мы. Он не жалел себя. Он спасал других. И он погиб, выполняя свой долг. Вечная память.

Полина не могла говорить. Она просто положила на гроб Пети его медицинскую сумку, которую он всегда носил с собой. И отошла.

Потом настала очередь прощания с Ветровым. Ловец сказал: