Выжить в битве за Ржев. Том 9 (СИ), стр. 42
После ночного боя все понимали: немцы готовят атаку. И она начнется скоро. Несмотря на ранний час, работа кипела: Еремеев с саперами устанавливал дополнительные мины и растяжки на подходах к лагерю. Панасюк с пулеметчиками оборудовал огневые точки, просчитывая сектора обстрела. Смирнов со своими автоматчиками оборудовал дополнительные стрелковые позиции.
Понаблюдав за приготовлениями и сделав необходимые распоряжения, Ловец пошел проведать пса. Афганец лежал у входа в медпункт, на подстилке из старой шинели. Его правый бок был перевязан, и он тяжело дышал, но глаза пса следили за каждым движением Ловца. Пес уже не скулил, не жаловался, а просто смотрел. И в этом взгляде была та самая собачья преданность, которая не требует слов.
Ловец подошел к нему, присел на корточки, погладил по голове.
— Ты молодец, дружище, — сказал он псу тихо. — Ты спас меня. Опять. Даже не знаю, что бы я без тебя делал?
Этот пес был не просто собакой. Он очень многое значил для Ловца, сделался не только частью отряда, а словно бы частью его самого.
Услышав голос Николая, Полина вышла из медпункта. Ее лицо было бледным, под глазами залегли темные круги. Она почти не спала: оперировала Игнатьева, обрабатывала раны Афганца, лечила раненых бойцов, которые поступили после бомбежки. Но в ее глазах все еще горел тот мягкий свет, который Ловец так ценил.
— Как он? — спросил Ловец, кивая на пса.
— Лучше, чем могло быть, — ответила Полина. — Потерял много крови, но не смертельно. Через неделю затянется. Через две — заживет. Если не будет осложнений.
Ловец поинтересовался:
— А как Игнатьев?
Полина рассказала сбивчиво:
— Пуля пробила бедренную кость и застряла в мягких тканях на выходе под кожей. Я нащупала ее, сделала разрез и извлекла. Повезло, что мне удалось… Я же все-таки не хирург, а обыкновенная медсестра… Но ранение серьезное, кость раздроблена. К тому же, он потерял много крови… Ему нужен опытный хирург и лечение в госпитале, а не на болоте. Боюсь, если начнется нагноение, то придется ампутировать. Я уложила его во второй землянке, где у меня другие тяжелые… Там Скоморохов присматривает…
Ловец кивнул. Он хотел сказать что-то еще, но в этот момент из штабной землянки вышел Вербицкий и подошел к ним. Его щека не дергалась, но вид у комиссара был очень усталый.
— Товарищ майор, — обратился он к командиру, — радист Ветров только что принял шифровку из штаба. Немцы прорвали фронт южнее и перебрасывают дополнительные силы в наш район.
Ловец нахмурился, спросил:
— Какими силами прорвались? В каком направлении?
Комиссар ответил:
— Вражеский прорыв случился возле деревни Чайниково. Положение тяжелое. Но есть и хорошие новости. К нам на помощь идет отряд майора Салова. С ним партизаны и бойцы НКВД.
Ловец кивнул, проговорил:
— Предполагаю, что он нанесет удар по немцам с тыла.
Ловец посмотрел на небо. Дождь усилился. Капли барабанили по земле, по брезенту палаток, по доскам построек, по стволам деревьев. Это было и хорошо, и плохо. Хорошо — потому что немецкая авиация не могла летать в такую погоду. Плохо — потому что видимость ухудшалась, и заметить подход немцев становилось сложнее.
— Значит, необходимо наладить связь с отрядом майора Салова, — сказал Ловец. — Его подход даст нам тактическое преимущество. И мы должны использовать его с умом.
Он повернулся к Полине:
— Поля, как только стемнеет, уведи всех раненых в дальнюю землянку. Тот, что у восточного края островка. Он самый лесистый и укрепленный. Если начнется бой, вы будете там в большей безопасности.
Полина кивнула. Она не спорила. Она знала: ее дело — спасать тех, кого еще можно спасти.
— А как же ты, Коля? — спросила она тихо.
— Я буду на переднем крае, — ответил Ловец. — Я должен найти Зибера. И ликвидировать.
Он посмотрел на нее, и в его взгляде была та самая теплота, которую она так редко видела. Он хотел сказать ей что-то важное. Что-то, что не говорил раньше. Но вместо этого просто коснулся ее руки.
— Все будет хорошо, — сказал он.
Полина кивнула. Но в ее глазах стояли слезы. Она понимала: это может быть их последний разговор.
Зибер стоял у входа в блиндаж, глядя на то, как его люди расходятся по караулам, прячась от дождя под неуклюжими капюшонами плащ-палаток «Zeltbahn 31». Такую можно было использовать, как настоящую маленькую палатку. Помимо пуговиц, на одеянии имелся тросик, продетый сквозь отверстия с металлической окантовкой. Он помогал фиксировать конструкцию при установке. Имелись и специальные отверстия под колышки. А в середине была прорезь для головы. Вот только, к этому палаточному одеянию интенданты почему-то часто забывали выдавать капюшоны. Но Зибер и Фолькнер тщательно следили за экипировкой своих бойцов. Поэтому каждый комплект дождевика был полным, как положено.
А дождь все не прекращался. И это раздражало. Зибер не любил сырость. Не любил болото. Не любил Россию. Но он должен был выполнить задание генерала Моделя. И он собирался выполнить его, чего бы это ни стоило.
Фолькнер подошел к нему, держась за перевязанную левую руку. Его лицо было бледным, но в глазах горела та же решимость, что и раньше. Они прошли внутрь блиндажа и уселись на нары возле натопленной полевой печки.
— Мой радист получил шифровку. Подкрепление на подходе, — сказал Фолькнер. — Еще двадцать человек. Два миномета. Пулеметы. Боеприпасы. Будут в течение часа.
Зибер кивнул. Он смотрел на карту, разложенную на ящике в свете керосиновой лампы. Красные крестики обозначали позиции русских. Те, что все-таки удалось разведать. Соотношение сил было не в пользу немцев. Но скоро у них будет преимущество: минометы. И дальнобойная артиллерия, которую Зибер предполагал вызвать по рации, чтобы тяжелые снаряды еще раз проутюжили позиции Ловца перед атакой. Раз уж самолеты в дождливую погоду не летали, так пусть хоть артиллеристы помогут.
— Радист, — позвал он.
Майер тут же подошел и вытянулся перед командиром. Он был молчалив, как всегда, но в его глазах читалась сосредоточенность.
— Выйди на связь с артиллерийским дивизионом тяжелых гаубиц, — приказал Зибер. — Передай координаты русского лагеря. Пусть подготовят удар и начнут бить по моей команде.
Майер кивнул и уселся на ящик в углу блиндажа возле рации, начав передавать шифровку. Зибер смотрел на карту, планируя операцию. Он предусмотрел, что сначала ударит артиллерия. Потом подключатся минометы. Потом он атакует всеми силами атака. И Ловец, если он выживет после обстрела, будет ждать его. Но Зибер не собирался идти напролом. Он собирался уничтожить Ловца методично. Шаг за шагом лишив противника возможности обороняться.
Он думал о брате. О том дне, когда узнал, что Ловец убил его. О том, как поклялся отомстить. Он не чувствовал ярости. Только холодную пустоту. И в этой пустоте было одно желание: чтобы это имя странное прозвище русского майора исчезло навсегда вместе с ним.
Зибер ел тушенку из консервной банки, когда раздался голос Отто:
— Герр гауптштурмфюрер, подкрепление прибыло.
Зибер вышел из блиндажа. Сквозь дождь он увидел колонну людей в маскхалатах. Двадцать пять солдат. Штурмовой взвод СС, потрепанный в боях, но сохранивший целых два миномета по 50 мм и четыре пулемета. Они пришли со стороны прорыва возле русской деревни Чайниково. Там ночью немецкие войска поднажали, прорвав фронт. И теперь русские пытались заткнуть эту дыру, в спешке перебрасывая резервы. Но взвод, предназначенный для Зибера, успел просочиться без потерь через лес.
Во главе колонны шел молодой высокий офицер с холодными глазами. Он представился:
— Унтерштурмфюрер Генрих Вайс. По приказу штурмбанфюрера Райнера прибыл в ваше распоряжение.
Зибер кивнул. Он оглядел людей Вайса. Усталые лица, но глаза цепкие, опытные. Это показалось хорошим знаком.
— Минометы готовы к бою? — спросил он.
— Так точно. Расчеты обучены работать в любую погоду.