Выжить в битве за Ржев. Том 9 (СИ), стр. 41
— Ты готов воевать дальше с этой раной, или мне запросить у Райнера эвакуацию для тебя?
Фолькнер кивнул:
— Я готов.
Зибер посмотрел на часы. До рассвета — два часа. До прихода подкрепления — половина суток. Долгая ночь никак не кончалась.
Ловец сидел в штабной землянке и смотрел на карту. Рядом собрались Вербицкий, Смирнов, Панасюк и Еремеев. Игнатьев в это время лежал с перевязанной ногой в медпункте на нарах. Он был бледен, но жив. Полина извлекла пулю от немецкого карабина и обработала рану, как надо.
— Я предполагаю, что Зибер выжидает, потому что ждет подкрепление, — сказал Ловец. — Возможно, к нему подойдет еще одна группа завтра. И тогда Зибер атакует.
Он посмотрел на карту и показал направление:
— Но мы знаем, откуда он придет. Мы знаем, что он пойдет через болото. Через старую тропу. И мы встретим его там.
Еремеев кивнул:
— Я заминировал подходы. Мины — на тропе. На гати. На кочках. Если немцы пойдут по тропе — они подорвутся.
Панасюк добавил:
— Я поставил пулеметы на флангах. Если немцы пойдут в атаку — мы встретим их огнем.
Смирнов неожиданно спросил:
— А что будем делать с Игнатьевым? Он пишет доклады. Я видел, как его радист посылает шифровки. И Ветров слышал, как работает его рация, которую он скрывает в ящике с аппаратурой для испытаний.
Ловец кивнул. Он знал. Он уже слышал от Ветрова, что радист Игнатьева шлет шифровки в свой штаб. Он подозревал, что Игнатьев пишет о нем доносы. Может даже самому Берии.
— Пусть пишет, — сказал Ловец. — Если мы успешно завершим эту операцию, то мне простят все. Если мы провалим ее — меня все равно убьют немцы.
Глава 21
Из дневника Полины Макаровой. Болото Кривое. 04.05.42
Ночь была длинной. Такой длинной, что казалось, будто солнце никогда больше не взойдет. Я дежурила у входа в землянку медпункта, закутавшись в телогрейку, и слушала, как дождь барабанит по бревнам. Внутри на нарах лежали раненые, — те, кого мы вытащили после бомбежки.
Восемь убитых похоронили в неглубоких могилах, набросав сверху земляные холмики. Потому что по-другому на болоте не похоронить из-за воды, которая сразу просачивается сквозь грунт, стоит только выкопать достаточно глубокую яму. Я до сих пор не могу забыть их лица. Молодые, совсем мальчишки, они погибли под немецкими бомбами. Это всегда тяжело видеть. Но я давно уже научилась не плакать, когда поняла, что на войне потери — это обыденное явление, с которым нужно жить дальше.
Двенадцать раненых мне пришлось обрабатывать. Они смотрели на меня, когда я перевязывала их, и в их глазах была и боль, и страх. Не только за себя. За всех нас. За то, что мы останемся здесь, в этом болоте, и умрем здесь все до одного.
Валя спала на ящиках из-под медикаментов, подложив под голову скрученную шинель. Скоморохов сидел у печки в соседней землянке, куда мы поместили тяжело раненных. Он не спал вторые сутки. Я видела, как его руки дрожат, но он не жаловался. Он вообще никогда не жаловался. Детдомовцы жаловаться не приучены. Петя только смотрел на меня своими усталыми глазами и спрашивал: «Полина Алексеевна, вам еще помочь что-нибудь?» Я качала головой. Мне не нужна была в тот момент помощь. Мне нужно было, чтобы Коля вернулся.
Я думала о нем, знала, что он ушел в разведку. Понимала, что это опасно. Но я также знала, что он не мог иначе. Он всегда шел первым. Всегда брал на себя самое трудное. Он не говорил лишних слов, он просто делал самое трудное. И я любила его за это. И ненавидела себя за эту глупую любовь. Потому что каждый раз, когда он уходил, я боялась, что больше никогда его не увижу.
Где-то около полуночи я услышала выстрелы. Далеко. На другом конце болота. Сначала редкие, потом все чаще. Я вскочила, прижалась к стене землянки, вслушиваясь. Раненые заворочались на нарах и застонали, Валя тоже проснулась, посмотрела на меня с тревогой.
— Это наши разведчики на немцев напоролись? — спросила она спросонья.
Я кивнула. Я знала: там Коля. Я хотела побежать туда. Хотела бросить все и бежать через болото, через трясину, через темноту. Но я не могла. У меня были раненые. У меня был долг. И я не знала дороги. Потому все же осталась. Села на ящик, сжала руки в кулаки и стала ждать.
Время тянулось, как смола. Минуты казались часами. Я считала выстрелы. Видела вспышки в той стороне. Потом звуки стихли. Остался лишь шелест дождя. Я не знала, что происходит. Я не находила себе места, не знала, жив ли Коля. Я не знала, увижу ли его когда-нибудь. Я хотела верить в лучшее. Но я понимала, что война не жалеет никого.
Я не знала, сколько прошло времени. Может, час. Может, два. Я сидела и смотрела в темноту. Не могла спать. Ждала и слушала, как капает вода с крыши. Как дышат раненые. Как бьется мое сердце.
И вдруг он вернулся. Я услышала шаги. Много шагов. Хлюпанье сапог по грязи. Голоса. Я вскочила и выбежала навстречу. И увидела его. Он шел через лагерь, освещенный тусклым светом костра. Его лицо было бледным, в грязи и крови. Но он был жив. А на руках он нес Афганца. Пес лежал у него на груди, как ребенок. Его бок был перевязан, но повязка пропиталась кровью. Он тяжело дышал, и его умные глаза смотрели на меня с болью.
Я кинулась вперед, хотела обнять, но Коля попросил:
— Полина, помоги собаке. Афганец спас меня, кинулся на немца в самый рискованный момент.
Я забрала пса. Осторожно понесла в медпункт. Валя уже приготовила все, что нужно. Пес не сопротивлялся. Только смотрел на меня своими удивительными глазами, взгляд которых так похож на человеческий. И в этих глазах было что-то, от чего у меня сжалось сердце. Это была не боль. Это была преданность. Он спас Колю. Он пожертвовал собой. И теперь он смотрел на меня, словно говоря: «Я сделал то, что должен был сделать».
И я тоже сделала для него, что должна была, хоть я и не ветеринар. Я обработала рану. Промыла спиртом. Зашила. Наложила повязку. Пес скулил, но не вырывался. Он терпел. Как терпели все раненые. Как терпели мы все на войне.
— Ты молодец, — прошептала я, погладив его по голове. — Ты настоящий боец. Ты спас Колю.
Афганец лизнул мою руку. И закрыл глаза. Он заснул. Наконец-то заснул от обезболивающего. Я обернулась. Коля стоял у входа. Он смотрел на нас. И в его глазах была боль. За пса.
— Он выживет? — спросил Коля тихо.
— Выживет, — ответила я. — Рана глубокая, но не смертельная. Через неделю-другую заживет.
Коля кивнул. Он хотел что-то сказать. Но не сказал. Только подошел и обнял меня. Крепко. Так, что я почувствовала, как дрожит его тело. Как он устал. Как он измучен. Как он боится.
— Я думал, что не вернусь, — прошептал он. — Я думал, что погибну. Но мне опять повезло вернуться. Наверное, потому что ты ждала.
Я прижалась к нему. Я не плакала. Я уже не могла плакать. Я просто стояла и держала его. И чувствовала, как его сердце бьется рядом с моим. Живое. Теплое. Родное.
Потом бойцы принесли Игнатьева. Он лежал на плащ-палатке, бледный, с перевязанной ногой. Пуля раздробила кость бедра. Хорошо еще, что артерию не задела… Коля ушел. Ему нужно было говорить с бойцами и с другими командирами. С теми, кто ждал его приказов. А я осталась. С ранеными. С Афганцем. С Игнатьевым. И со своими мыслями.
Облачный просвет, наметившийся было на востоке, снова затянуло. Дождь возобновился и не прекращался до конца ночи. Он то усиливался, превращаясь в ливень, то стихал до мелкой мороси, но не проходил окончательно. Когда рассвело, небо оставалось затянутым сплошной пеленой серых туч, низких и тяжелых. Ни одного просвета, ни одного луча солнца. Только серое марево, пропитанное влагой, висевшее над болотом, скрадывавшее очертания деревьев, превращавшее мир в размытую картину, написанную мокрой кистью и глушащее звуки.
Ловец поспал меньше двух часов. Фронт в предрассветной мгле притих. И канонады почти не было слышно сквозь пелену дождя. Он вздремнул на нарах в штабной землянке. А с рассветом вскочил, вышел на воздух и постоял у входа в штабную землянку, глядя на то, как бойцы укрепляют оборону.