Выжить в битве за Ржев. Том 9 (СИ), стр. 38

Но Зибер считал себя хитрее. Он разделил свои силы. Он послал Степана с Альфредом Манном, потому что не доверял этому русскому до конца. Что-то в этом дезертире Зибера настораживало. Но он пока не определил для себя, что именно. Он решил, что, если Степан заведет Альфреда в ловушку — это будет меньшим из зол, чем если русский проводник заведет куда-то на погибель весь немецкий взвод.

«Я обхитрю тебя, Ловец, — снова подумал Зибер. — И когда я тебя найду, я не буду думать о мести. Я просто убью тебя хладнокровно. Как ты убил моих солдат. Метким выстрелом».

Он посмотрел на часы. До выдвижения группы Фолькнера — сорок пять минут. До рассвета — вся ночь впереди. И она обещала быть долгой. Он снова взял у Штайнера ПНВ, приложил к глазам и посмотрел в темноту. Зеленоватый мир был тихим, неподвижным. Только где-то далеко за болотом и лесом ухали пушки, создавая привычный ритм войны.

Степан шел впереди, опираясь на длинную жердь. За ним — Альфред Манн и пятеро солдат. Они шли по старой тропе, которую Степан, по его словам, знал с детства. Тропа вилась между кочками, иногда уходила в воду по щиколотку, иногда поднималась на скользкие островки из камней, поросших мхом. В темноте, которая из вечерних сумерек превращалась в настоящую ночь, видно было очень плохо. На небе не было ни луны, ни звезд. А из облаков падали капли дождя. Немного спасали положение лишь далекие вспышки за лесом осветительных ракет. Они давали возможность рассмотреть хоть что-то.

Манн шел следом за проводником, держа автомат наготове. Он смотрел на спину Степана и думал: этот русский боится. Его плечи сгорбились, его походка неуверенная. Но он знает дорогу. Это сейчас главное.

— Далека путя? — спросил Манн, коверкая русский язык.

Степан обернулся. Его лицо в тумане казалось бледным, как у мертвеца.

— Скоро, барин, — сказал он. — Еще полверсты. Там старая гать, она прямиком к лесничеству выводит.

Альфред кивнул, но в его голове крутились тревожные мысли: а что, если этот русский врет? Что, если он ведет их в трясину? Что, если он подослан партизанами?

Манн посмотрел на своих людей. Они шли растянутой цепочкой, каждый в пяти шагах от другого. Это было правильно: если русские устроят засаду, они не смогут всех убить сразу. Но и это не гарантировало безопасности. Потому что на войне никто безопасность не гарантирует. А они все находились на войне. Даже, когда не стреляли. И Манн всегда помнил об этом.

— Эй, рус, — окликнул он. — Стой.

Степан остановился. Обернулся. В отсветах далеких осветительных ракет он выглядел испуганным.

Манн подошел ближе, посмотрел ему в глаза:

— Ты не врать?

Степан медленно покачал головой, отрицая:

— Нет, барин. Я не вру. Я покажу старую гать. Я хочу уйти навсегда. Вместе с вами. Я больше не хочу воевать.

Манн кивнул. Он знал, что те русские, которые ненавидели свою большевистскую власть, были полезны. Они знали местность. Они знали слабости красноармейцев. Они могли провести через такие места, где немцы без проводника заблудились бы за час даже с картой и компасом.

— Карашо, — сказал Манн. — Идти.

Степан повернулся и пошел дальше.

Но Манн не заметил, как левая рука Степана незаметно сломала тонкую ветку на елке. Молодая веточка даже не хрустнула, но ее кончик повис, загнутый вниз. Для того, кто знал, что искать, это был знак.

Степан шел и думал. Он думал о своей деревне Кривцово, где родился сорок лет назад. О том, как вся деревня сгорела осенью сорок первого. О жене, которая не успела выбежать из дома. О детях, которые кричали, а потом замолчали. О том, как он побежал, затаился на берегу болота и смотрел, как немцы сжигают его дом и семью из огнемета.

Он вспоминал о разговоре с майором Саловым, который вызвал его к себе на станции Панино. О том, как Салов сказал: «Ты можешь притвориться дезертиром. Ты можешь войти к немцам в доверие. А потом завести их в трясину». Еще майор говорил об Иване Сусанине. О том, как этот костромской крестьянин в 1613 году завел польско-литовский отряд в болота и погиб сам, но спас нового царя. О том, как его потом воспели, как героя. Как поставили ему памятник.

«Иван Сусанин спас царя, — думал Степан. — А я спасу свою землю. Я заведу этих убийц в трясину. И пусть я там погибну. Но и они погибнут тоже. И это будет мой подвиг. Никто не поставит мне памятник. Никто не напишет обо мне в газете. Но моя жена и мои дети — они будут знать. Где-то там, в земле или в небе, я верю: они будут знать, что я отомстил».

Степан шел и незаметно подламывал молодые ветки. Тонкие, почти незаметные. Он оставлял их на высоте пояса — так, чтобы человек, идущий следом, мог их заметить, только если знал, что искать. Это была договоренность с Саловым. Майор сказал: «Если ты выследишь немцев и пойдешь с ними — оставляй вехи. Мои люди пойдут за тобой. Они выйдут на немцев и уничтожат их».

Степан знал: это особый патруль Салова, набранный из бывших партизан. Таких же, как сам Степан. Они идут следом, в двух километрах. Они ждут знаков. Они придут по ним. И они убьют остальных немцев. А он, — Степан Ковалев, лесник из Кривцово, — умрет вместе с этими немцами, которые пошли за ним. И ему было не жалко своей жизни. Жизнь без жены и детей, которых он очень любил, была для него не жизнью. Жизнь без мести убийцам семьи утратила всякий смысл. Он шел в трясину сознательно. И шел туда с улыбкой, которую никто не видел. Потому что он улыбался в душе, желая врагам погибели.

— Скоро, барин, — сказал он, обернувшись к Манну, когда они ступили на старые бревна гати, покрытые болотной водой и осклизлые, но еще прочные в этом месте. — Еще немного. Эта гать старая, но крепкая. По ней можно пройти напрямик.

Альфред Манн кивнул и пошел за Степаном дальше. Степан повел немцев увереннее, потому что знал: дальше эта гать обрывается на середине болота. В конце она очень хлипкая, а бревна там под ногами ходят ходуном. Стоит подпрыгнуть на них, и они все затрясутся, начав рассыпаться. И ни удержаться, ни повернуть назад уже будет невозможно. И он вел врагов прямиком в эту коварную западню. В ту самую трясину, где закончится и его жизнь. И где начнется его подвиг. Так он сам решил.

ПНН-1 позволял Ловцу видеть в темноте. Но он не позволял целиться из обычной винтовки. Особый кронштейн сопряжения был изготовлен Ильиным только для винтовки «И-1». Но на этот раз Ловец ее с собой не взял, посчитав слишком неудобной для перехода через трясину. И теперь он жалел об этом. Потому он и приказал напасть на немцев с ножами, что точно стрелять, используя прибор, как ночной прицел, он не имел возможности.

А начать стрелять неточно означало сразу выдать себя вспышками выстрелов. И Ловец приберег стрельбу на крайний случай. Ориентируясь в темноте посредством прибора, он внимательно наблюдал за немцами, которые пробирались вперед очень осторожно, выверяя направление каждый раз, когда в небе западнее над лесом, там, где проходил фронт, вспыхивала очередная осветительная ракета. Но в этих вспышках они вряд ли могли заметить засаду.

Первая фигура с характерным автоматом приближалась. Немец шел в направлении Ловца, не видя его. И в этот момент Ловец прикидывал, как лучше поступить: пропустить врага в паре шагов и потом неожиданно полоснуть со спины ножом по шее, или же выскочить из-за ствола дерева и ударить прямо в сердце? Но, пока он рассуждал, немец словно бы что-то почувствовал. Или же враг увидел зеленый отсвет от окуляра ПНН? Во всяком случае, он изменил направление и двинулся прямо на Ловца, остановившись шагах в пяти, всматриваясь в темноту и прислушиваясь.

Тяжелый прибор ПНН Ловцу пришлось аккуратно снять. Но немец попался какой-то особо чувствительный. Или же слишком опытный? Он почувствовал движение впереди за кустами и начал поднимать автомат. Ловцу пришлось атаковать с ножом не напрямик, а сначала сделав обманное движение в сторону, за сосну.