Выжить в битве за Ржев. Том 9 (СИ), стр. 32

— Товарищ командир и товарищ комиссар! — выпалил Шаманаев. — Немцы близко!

— Кляйн был со мной два года, — сообщил Фолькнер, когда они двинулись дальше, оставив позади две свежие могилы, выкопанные наскоро и неглубоко во влажной земле, и голос его стал низким и хриплым. — Мне дали этого парня в подчинение, когда он был еще зеленым новобранцем. Я сам учил его всем хитростям боя. Во Франции я тащил его на себе, когда его ранило в бок осколком. В Югославии он спас мне жизнь, когда я попал в засаду. Он был не просто солдат. Он был мне дорог. А здесь его убили, как зайца. Одним ужасным выстрелом в темноте.

Он посмотрел на Зибера, и в его взгляде было что-то, что заставило гауптштурмфюрера на мгновение отвести глаза, словно бы в этой боевой потере имелась и доля его личной вины.

— Я найду того, кто это сделал, — сказал Фолькнер. — Кляйн заслужил достойную смерть, а не то, чтобы его подстрелили в болоте, как зверя на охоте. Я найду и убью этого стрелка. Своими руками.

Зибер молчал. Он понимал эту ярость. Она была ему знакома, — та же самая, что жила в нем самом. Но сейчас он не мог позволить себе лишних эмоций. Он должен был думать, как командир. Думать за всех остальных, кто шел с ним. Думать, чтобы предусмотреть все возможные ловушки и не попасться в них.

— Мы найдем Ловца, — сказал он спокойно. — И убьем. Если он не убьет нас раньше.

Фолькнер резко повернулся к нему:

— Вы не понимаете меня, Зибер. Я видел смерть много раз. Но когда умирает твой друг — это совсем другое. Когда ты знаешь его имя, его голос, его смех, а потом видишь его, разорванного на куски… Это для меня не просто война. Это личное. И я не успокоюсь, пока не увижу, как русский, который это сделал, корчится в агонии.

— Я знаю, что такое личное, — ответил Зибер, и в голосе его зазвенела сталь. — Мой старший брат умер от пули этого же человека. Я тоже хочу мести. Но если мы будем действовать, подчиняясь только слепой ярости, мы погибнем. Мы должны быть хладнокровными. Мы должны просчитать каждый шаг. Иначе мы сами присоединимся к мертвым.

Фолькнер прошептал:

— Эрик Леман. Он тоже был отличный разведчик…

Он не договорил. Просто сжал зубы от еле сдерживаемой ярости.

— Два отличных солдата, — продолжил он потом тихо, почти шепотом, немного справившись с чувствами. — Которых я сам обучал, которые спали рядом со мной, которые делили со мной хлеб в походах. И они даже не успели выстрелить. Они даже не поняли, что произошло. Просто упали в эту грязь и умерли.

— Ловец очень опасен. Я сам недавно потерял целый отряд отличных солдат, когда пытался его преследовать. Отто не даст соврать. Но мы не будем поддаваться эмоциям. Во всяком случае, пока я командую операцией, — сказал Зибер. — Мы здесь не для этого. Мы здесь, чтобы просчитать действия Ловца, чтобы вычислить его и уничтожить. И мы сделаем это.

Фолькнер сжал челюсти, но кивнул. Он понимал: Зибер прав. Ярость не должна управлять ими.

Зибер шел дальше какое-то время молча. Внутри него не было ни планов мести, ни кровавых фантазий. Только одно — пустота. И в этой пустоте перед глазами маячило ухмыляющееся лицо Ловца. Зибер вспоминал его черты и уже не думал, как убьет его. Он просто знал: или он сделает это, или умрет сам. И эта мысль не была ни утешительной, ни страшной. Она стала просто данностью, как тот факт, что завтра снова наступит рассвет, даже если всех их убьют русские.

Он отогнал наваждение усилием воли и посмотрел на Фолькнера, который шел рядом и тоже молчал. Но в его напряженном молчании сквозило что-то, что напоминало Зиберу его самого, когда он стоял над трупом брата. Та же ледяная тишина, то же напряжение, которое не находило выхода и грозило разорвать сердце изнутри.

— Фолькнер, — сказал Зибер тихо. — Не думай о них. Мы уже похоронили их с честью.

— Здесь, нет чести, — сказал Фолькнер, и голос его был по-прежнему хриплым. — В этих местах есть только грязь и смерть.

— Мы сделали для них все, что могли, — ответил Зибер. — И мы поклялись, что отомстим за них. И, если мы сдержим эту клятву, то в этом и будет честь.

Фолькнер повернулся к нему. В его глазах была та же пустота, что и у Зибера.

— Хорошо, — сказал он. — Мы похоронили их. И я больше не стану об этом думать, потому что мы на войне. Но мы отомстим за них, убьем Ловца. И в это моя клятва чести.

Зибер смотрел на Фолькнера, наполненного яростной решимостью мстить, и в его голове крутились мысли:

«Ловец, ты сделал это! Ты убил наших людей. Ты показал, что сильнее. Но это не конец. И когда мы встретимся, я не буду думать о мести. Я буду хладнокровен. И я просто убью тебя. Как ты убил их. Без слов. Без фантазий. Меткой пулей».

Солнце уже поднялось над болотом. Туман начал рассеиваться, открывая вид между деревьев на бесконечную серую топь. Зибер осмотрелся и почему-то подумал о том, что эта заболоченная русская земля под Ржевом примет еще многих. И, возможно, в числе этих мертвецов скоро окажется он сам.

Ловец резко повернулся:

— Докладывайте по порядку, старшина.

Шаманаев перевел дух и начал:

— Мы с Чодо ходили на разведку к старой вырубке, километрах в двух отсюда. Там свежие немецкие следы — проходили этой ночью человек десять-двенадцать в немецкой обуви, разводили костер, делали привал, потом ушли дальше. Мы проследили за ними, прошли по следам до места у дороги, где они похоронили своих. Там мы нашли две свежие могилы. Потом мы двинулись дальше. Крались осторожно, чтобы нас не заметили. Могли бы и дальше продолжить преследование, но вы приказали в бой не вступать, а вернуться и доложить, если следы немцев найдем.

— Определили, кто такие и с какого направления пробрались? — спросил Ловец.

— Они вышли с той стороны, где есть старая тропа через болото. Не простые солдаты. Диверсанты, — ответил Баягиров. — Обувь у них хорошая, новая, не разбитая. И один из них хромал.

— Вероятно, хромает Зибер после ранения, — сказал Ловец, и в его голосе зазвенел металл. — Значит, он уже близко.

— Еще кое-что, — добавил Шаманаев. — Мы проследили следы дальше от могил, уходящие к линии старых окопов, брошенных с осени. Судя по всему, немцы разбили там лагерь. Но вы запретили лезть на рожон. И мы не полезли, пошли обратно, как только увидели их часовых в маскхалатах. Но они нас не заметили.

Ловец подошел к карте и быстро нанес отметки карандашом.

— Здесь, — он поставил крест в трех километрах от лесничества. — Они на старте. Ждут удобного момента для атаки.

— Тогда надо бить первыми! — сказал Шаманаев. — Собрать группу, выдвинуться к их лагерю, пока они не опомнились.

— Нет, старшина, — твердо ответил Ловец. — Еще не время. Мы не знаем, сколько их там. Может быть, вы нашли следы только передового отряда. Скорее всего, там есть еще диверсанты, что базируются в старых окопах. Похоже, оттуда они нападали на окрестности станции Панино. Нужно подождать и доразведать в темное время, чтобы это выяснить точно и уже действовать наверняка.

— Ждать? — переспросил Вербицкий. — Но если они нападут…

— Они сразу не нападут, — сказал Ловец. — Они тоже будут выжидать. Они тоже должны сначала понять, сколько нас, какое у нас вооружение и охранение. Зибер — очень осторожный. Он не полезет в атаку нахрапом без разведки. Значит, у нас есть время.

Он посмотрел на разведчиков:

— Вот что, Шаманаев и Баягиров, вы оба идете-ка отдохните, а я прикажу усилить посты наблюдения на подходах. А когда отдохнете, ближе к вечеру отправляйтесь в новый поиск к тем заброшенным окопам. Возможно, я и сам пойду с вами. Потому приказываю поспать.

— Есть, товарищ майор! — ответили разведчики и вышли из землянки.

Когда сделали небольшой привал, Зибер дал команду радисту передать шифровку Райнеру.

Потом он повернулся к Фолькнеру, спросив:

— Далеко ли еще?

Фолькнер сообщил: