Выжить в битве за Ржев. Том 9 (СИ), стр. 31
— Немцы, которые воюют с нами, уже не те, которые были во времена войны в Испании, где проявлялся тот самый интернационализм. Это — закоренелые фашисты, чьи мозги давно промыла гитлеровская пропаганда. Против нас немцы, которые решили, что они имеют право уничтожать русских, потому что мы, с их точки зрения, неполноценные восточные варвары, которые не имеют права на существование. И объяснять немецким солдатам, что они не правы, мы будем, побеждая их на поле боя. Мы не можем жалеть тех, кто пришел убивать наших людей и забирать наши земли. И если немецкий рабочий решил, что он воюет за идеи Гитлера, то для него мы — не братья. Мы — враги. И мы будем убивать немцев до тех пор, пока не победим их окончательно, вышибив из них все гитлеровские идеи вместе с мозгами.
Вербицкий хотел что-то возразить, но Ловец властно поднял руку и продолжил:
— Потому я призываю видеть разницу между теорией и жизнью. Теория говорит: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь». А жизнь учит, что немец идет тебя убивать. И в этот момент для тебя не важно, что он пролетарий, крестьянин или буржуй. Важно только одно — он враг. И если ты будешь думать о том, что он, возможно, просто обманутый немецкий рабочий, то ты не успеешь выстрелить. И тогда он убьет тебя первым. Потому что он уже выбрал свою сторону, когда пошел воевать с нами.
Наступила тишина. В костре трещали дрова. Бойцы смотрели на Ловца, и в их глазах читалась та самая вера в своего командира, которую не могли дать пафосные слова Вербицкого.
— Товарищ комиссар, — продолжил Ловец, — я не говорю, что вы не правы. Я говорю, что ваша правда — для другого времени, для другой войны, для прошлой, для гражданской. А здесь и сейчас, воюя с этим новым врагом, мы должны говорить: «Бей фашиста, убивай безжалостно, или он убьет тебя». На этой войне только так.
Глава 16
Костер горел весело. В одной из землянок лесничества нашли заготовленные с прошлого года дрова и сдобрили пламя керосином, которого обнаружилась полная железная двухсотлитровая бочка. Бойцы не расходились по палаткам и землянкам, а сушили портянки и пили чай. После выступлений комиссара Вербицкого и майора Епифанова разговоры у костра стали громче, смех — искреннее, движения — увереннее. С лиц ушла унылая обреченность, сменившись деловитой сосредоточенностью.
Полина стояла у входа в медпункт и наблюдала за происходящим. К ней подошел Петя Скоморохов, держа в руках кружку с горячим чаем. Бывший детдомовец был молод, но в его глазах виднелась уже та усталая мудрость, которая появляется в глазах у медиков на передовой.
— Странное дело, — сказал он, кивая в сторону костра. — Будто они заново родились. Еще час назад сидели мрачные, как тучи. А теперь — улыбаются, шутят. Даже Белкин, который кашлял, и тот оживился. Вроде уже и не кашляет почти.
Полина усмехнулась:
— Людям нужно знать, для чего мы здесь, на этом болоте. Коля сказал им правду. И они услышали.
— А Вербицкий что? — спросил Скоморохов. — У него явно нервы расстроены, раз нервный тик…
Полина ничего не ответила, лишь грустно взглянула в сторону штабной землянки, куда ушел комиссар после своего не слишком удачного выступления.
В штабной землянке было тесно и душно. Керосиновая лампа отбрасывала желтый свет на стол, где лежала карта местности. Ловец сидел за столом, а комиссар стоял посреди землянки, сжимая в руках сложенную газету. Его лицо было бледным, щека дергалась сильнее обычного, но в голосе появилась та особенная сталь, которая бывает у людей, когда они идут в решающий бой — даже если этот бой словесный.
— Товарищ майор, — начал Вербицкий подчеркнуто на «вы», и голос его дрожал, но звучал твердо. — Я не согласен с вашими методами. Вы завели нас в это болото. Вы приказали уйти с берега речки Мерзкой, где у нас была база, где мы могли получать подкрепление и снабжение с ближайшей станции Панино. А теперь мы сидим здесь, в трясине, без путей отхода, без возможности получить помощь. И вы говорите, что это — правильная тактика?
Ловец молчал. Он положил руки на карту, и смотрел на комиссара спокойно. Кроме них в помещении никого не было. И это был шанс, чтобы поговорить откровенно. Вербицкий воспринял молчание майора как согласие и продолжил:
— Вы говорите бойцам, что мы воюем не за интернационализм, а за Родину. Это правильно. Но вы не говорите им, что мы зашли в тупик прямо сейчас по вашей милости. Что если немцы атакуют, нам отсюда некуда бежать. Что мы, получается, — приманка, а не заслон. И что мы можем погибнуть все до одного под немецкими бомбами, потому что на этом болоте некуда спрятаться.
— Вы закончили, товарищ комиссар? — спросил Ловец, и голос его был ровным, без тени раздражения.
Вербицкий замолчал, тяжело дыша.
— Тогда я отвечу, — сказал Ловец, поднимаясь. — Вы говорите, что я завел отряд в тупик. Но вы не знаете главного, товарищ комиссар. Вы не знаете, для чего мы здесь.
Он подошел к печке, расшевелил дрова кочергой, потом вернулся к столу и указал пальцем на карту.
— Это — Кривое болото. С запада — линия фронта за болотом и лесом. С севера — дорога к речке Мерзкой и дальше до станции Панино. С юга и с востока — леса, — он провел пальцем по карте. — Но вы не знаете, что у той гати, по которой мы пришли сюда, имеется продолжение, старый тракт, который ведет прямо к линии «Кенигсберг» и уходит за нее мимо немецких позиций.
Вербицкий нахмурился:
— И что?
— А то, что этот тракт можно использовать для неожиданного прохода. Мы сидим здесь, делая вид, что пришли сюда прятаться от немцев. Но, на самом деле, мы сидим здесь для того, чтобы нанести удар в их тыл, когда они этого не ждут.
В землянке наступила тишина. Вербицкий растерянно моргнул, проговорив:
— Я не понимаю, товарищ Епифанов. Мы не можем прорвать фронт. У нас нет ни танков, ни артиллерии, ни достаточного количества личного состава…
— У нас есть диверсионный отряд, — перебил его Ловец. — И есть новое оружие. А еще у нас есть важные сведения. Майор Салов получил от разведчика Совы данные о слабом месте в немецкой обороне. Там, где линия «Кенигсберг» упирается в болото. Немцы считают это направление непроходимым. И они оставили лишь небольшой заслон. На всякий случай. Три пулеметные точки, минометный расчет и около взвода пехоты. Если аккуратно нанесем удар ночью с этого направления, тихо уничтожив этот немецкий заслон, мы сможем прорваться в их тыл. И тогда, ударив по их коммуникациям, по штабам, по складам, наши диверсионные группы обеспечат паралич немецкой обороны на этом участке. И это будет самая большая помощь нашим частям, которые готовят наступление и устремятся в прорыв, как только мы его подготовим. В этом заключается новая операция, разработанная в штабе Жукова.
Вербицкий смотрел на Ловца с изумлением. Его щека перестала дергаться — так он был поражен.
— А почему вы не сказали мне раньше? — спросил он.
— Потому что я не мог, — ответил Ловец. — Операция очень секретная. Знают только я, майор Салов, два-три человека из штаба Жукова и сам генерал. Даже Смирнов узнал об этом только вчера, когда я вернулся и сказал ему. А теперь знаете и вы. И я прошу вас, товарищ комиссар, не ставить под удар нашу засекреченную операцию своими слишком эмоциональными выступлениями перед бойцами. Я попросил вас подбодрить их, а не устраивать политический митинг.
Вербицкий побледнел. Он понял, что его критика была не только бесполезной, но и опасной. Он опустил голову, удерживая рукой задергавшуюся щеку.
— Простите, товарищ майор… Я не знал.
— Теперь знаете, — сказал Ловец. — И держите это в тайне. Если немцы пронюхают о наших планах, мы все погибнем.
Вербицкий кивнул. Он хотел сказать что-то еще, но в этот момент полог землянки откинулся, и внутрь ввалился боец, — запыхавшийся, с перепачканным в грязи лицом. Это был старшина Шаманаев. Следом за ним появился сержант Баягиров. Оба — опытные снайперы и разведчики.