Выжить в битве за Ржев. Том 9 (СИ), стр. 18
Гофман нахмурился. Его кулаки сжались, и на минуту показалось, что он ударит Зибера. Но он на этот раз сдержался и промолчал, потому что все-таки имел какое-то понятие о воинской дисциплине и субординации.
— Мне одному кажется, что это звучит не так, как учит нас фюрер? — сказал вместо Гофмана Беккер, делая шаг вперед. — Вы предлагаете не стремиться атаковать. Вы не хотите бить врага прямо сейчас. Вы хотите спрятаться в ожидании, пока враг сам не пройдет мимо!
Зибер повернулся к нему. Взгляд его стал ледяным.
— Ты думаешь, Беккер, что я боюсь? — спросил он тихо. — Я потерял брата. Я видел, как умирали мои люди. Я не боюсь ничего. Но я не хочу повторять ошибок. Как только приказ Райнера будет выполнен, когда наша артиллерия и авиация ударят по этому проклятому русскому лесу, — Ловец уйдет.
Беккер тупо уставился на командира, кажется, задумавшись, а Зибер добавил:
— Ловец уже ушел, я почти уверен. И теперь мы будем гоняться за ним долго. Может, неделями, теряя людей в этих чертовых лесах и болотах. А если бы мы подождали, выдвинулись незаметно и провели тщательную разведку, то смогли бы уже сейчас ударить наверняка и ликвидировать его лагерь.
Циммер, который до этого стоял молча, вдруг выступил вперед с горящим взглядом.
— Но подождать — это предать идею! — выкрикнул он. — Фюрер сказал: мы должны наступать, мы должны уничтожать врага, где бы он ни находился! Если мы будем чего-то ждать, мы проявим слабость, недостойную арийцев!
Зибер усмехнулся. Он видел в этом юнце отражение собственного прошлого — той наивной веры, с которой он сам начинал войну. Но теперь он знал правду. Война не была игрой для идеалистов.
— Скажи мне, Пауль, — произнес Зибер, глядя парню прямо в глаза. — Ты уже видел, как умирают рядом под вражеским огнем твои товарищи? Как они кричат от боли, когда у них отрывает ноги? Как они плачут, называя имена матерей, когда осколки распарывают животы и выворачивают внутренности? Ты когда-нибудь хоронил их в болоте, потому что не было времени на достойное погребение?
Циммер побледнел. Его губы дрогнули, но он не ответил, лишь отрицательно покачал головой.
— Значит, ты еще не видел настоящей войны, — продолжил Зибер, и голос его стал жестче. — А я видел это много раз. И я понял одну вещь: глупая храбрость убивает. Она убивает не врагов, а своих. Мы не можем позволить себе бездумно бросаться в атаку и думать, что это сделает нас героями. Настоящий герой — тот, кто возвращается с победой, а не тот, кто слепо следует за пропагандой.
Наступила тяжелая тишина. Пятерка смотрела на него с разным выражением: Гофман — с ненавистью, Беккер — с яростью, Вебер — с любопытством, Циммер — с замешательством, Майер — равнодушно, как всегда.
Наконец Майер негромко произнес, нарушив затянувшееся молчание:
— Герр гауптштурмфюрер, вы говорите о том, что мы должны быть хладнокровными и расчетливыми. Но где же тогда арийский дух? Где та истинно арийская страсть, которая движет нами?
Зибер повернулся к нему и пристально посмотрел в глаза.
— Арийский дух, Майер, — сказал он медленно, — не в криках и не в позах. Он — в делах. Если я смогу выследить Ловца, если я уничтожу его отряд, если я сделаю то, что не смогли сделать другие, разве это будет не доказательством моего арийского духа? Или вы думаете, что фюрер спросит: «А как вы это сделали?» Нет. Он спросит: «Сделали ли вы это?» И я хочу ответить: «Да, я сделал».
Майер замолчал, задумчиво кивнув. Гофман же сжал кулаки и пробормотал:
— Ваши доводы слишком затейливы для нашего понимания, герр Зибер. Вы, вроде бы, говорите правильные слова, но я не слышу в них веры в расовую теорию фюрера. Я слышал, что вас преследуют неудачи.
Зибер усмехнулся и повернулся к Отто, который все это время сидел молча, сжимая свой карабин, но в его глазах читалась тревога.
— Отто, — обратился к нему Зибер, — скажи, ты тоже считаешь меня слишком затейливым и неудачливым?
Отто вздрогнул и торопливо ответил:
— Нет, герр гауптштурмфюрер. Я считаю вас самым опытным и хладнокровным командиром. Вы спасли мне жизнь. Вы показали, как нужно воевать.
Зибер кивнул и снова повернулся к пятерке.
— Вы слышали? Отто знает, что такое настоящий бой. Он был там, когда мы потеряли наших людей. И он, опытный снайпер, не слышал, как подошли люди Ловца и вырезали наш пулеметный расчет, настолько бесшумно они все сделали. Отто знает, с кем мы имеем дело. И еще он знает, что осторожность — это не трусость, а мудрость. Более того, — он повысил голос, — я уверен, что Ловец сейчас ждет нашей атаки. Он обязательно подготовит засаду. Он хочет, чтобы мы действовали вслепую, чтобы мы попали в его сети. И если мы сейчас пойдем на поводу у своей арийской гордости, мы сделаем именно то, чего он ждет. Мы потеряем людей, а он снова уйдет, чтобы вредить нам, немцам, дальше.
Гофман хотел что-то возразить, но Зибер перебил его, повысив голос:
— Я не собираюсь жертвовать своими людьми ради того, чтобы доказать приверженность арийскому духу или что-то еще. Я собираюсь выиграть это противостояние с Ловцом, чтобы отомстить за своего брата, которого он убил. Если вам это не нравится — жалуйтесь Райнеру или хоть самому Генриху Гиммлеру. Но пока я командую операцией на переднем крае, мы будем действовать так, как я считаю нужным. Вы поняли?
В его голосе зазвенела сталь. Гоффман пристально посмотрел на Зибера, но промолчал. Беккер и Циммер переглянулись, но тоже не сказали ни слова. Вебер чуть заметно кивнул, словно что-то поняв. А Майер просто пожал плечами.
— Мы поняли, герр гауптштурмфюрер, — произнес наконец за всех радист.
Зибер выдохнул, чувствуя, как напряжение медленно отпускает его. Он выиграл этот раунд. Но он знал: битва за умы этих пяти соглядатаев только начинается. Райнер не простит ему самостоятельности. И эта пятерка будет ждать малейшего повода, чтобы ударить в спину.
— Хорошо, — сказал он, поворачиваясь к карте. — А теперь слушайте мой план. Мы дожидаемся полуночи и производим разведку в направлении станции Панино. Я хочу знать обстановку не по донесениям других, а лично. И когда мы изучим местность достаточно, мы выследим Ловца и его отряд. А уже потом подготовим свою ловушку против их засады и ударим так, чтобы у них не осталось ни одного шанса.
Он поднял глаза, и в его взгляде горел холодный, расчетливый огонь.
— Мы не просто разгромим их отряд. Мы вырежем этих русских диверсантов всех до последнего. Во имя Германии и фюрера. И во имя моей мести за брата.
Пятерка молчала. За лесом слышался грохот фронта. Война продолжалась. И Зибер знал, что его личная маленькая война внутри этой большой войны закончится только тогда, когда он вонзит нож в сердце Ловца. Или погибнет сам.
Отто подошел к Зиберу, когда остальные разошлись по постам. Снайпер все еще хромал, но в его глазах была смесь тревоги и уважения.
— Вы справились с ними, — сказал он тихо. — Но они не простят вам этого.
— Я знаю, — ответил Зибер. — Но мне нужно было поставить их на место. Если я позволю им манипулировать собой, мы все погибнем. Райнер хочет, чтобы мы воевали по его правилам, показательно истребляя русских унтерменшей. Но войну выигрывают не те, кто громче всех кричит, что враг глуп, а те, кто умнее врага.
— И что мы будем делать? — спросил Отто.
Зибер посмотрел на него, и в его взгляде мелькнула холодная решимость.
— Мы будем подкрадываться и выжидать. А когда мы поймем, где прячется Ловец, мы ударим, не давая ему ни единого шанса. Я обещал Моделю и Райнеру, что уничтожу этого русского. И я сделаю это. Но я сделаю это по-своему.
Он замолчал и посмотрел в темноту, где за лесом над линией фронта взлетали осветительные ракеты, где скрывался его личный враг с позывным Ловец.
— Мы найдем его, Отто, — сказал Зибер, и голос его прозвучал как клятва. — Я обязательно найду его. Чтобы отомстить.
Ловец сидел у костра вместе со своей овчаркой. Отряд уже готовился к выдвижению, и все были заняты делом. Только командир отряда не двигался, потому что теперь ему надлежало дождаться приезда Габунии. На него снова нахлынули воспоминания о тех, кого он потерял. Об Угрюмове, о Клавдии, о Липшице, о Маше и обо всех остальных, чьи смерти оставили след в его душе. Они все умерли, чтобы он продолжал жить.