Выжить в битве за Ржев. Том 9 (СИ), стр. 17

— Я не сомневаюсь в силе нашего оружия, обершарфюрер, — ответил Зибер, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Но я хорошо знаю, как воюют русские. Они не сидят на месте, когда их накрывают. Они разбегаются, рассредоточиваются, маскируются. Артиллерийский удар и бомбардировка с воздуха — это инструменты войны, но не панацея. Тем более, в лесистой местности, где трудно точно попасть по целям. Такими ударами можно лишь вспугнуть дичь, а не поймать ее.

Гофман усмехнулся. Его лицо, изрезанное глубокими шрамами, которые он получил еще в студенческих драках в Мюнхене, казалось высеченным из гранита. Он был старшим из пятерки по возрасту и по партийному стажу. Он присоединился к национал-социалистам еще в 1933 году, прошел через «Ночь длинных ножей», а потом через всю эту войну с самого ее начала, с сентября 1939-го. За его плечами были Польша, Франция, Греция. Он был воплощением той старой гвардии фюрера, для которой вера в него была не просто убеждением, а единственным смыслом существования.

— Странные слова я слышу от человека, которого сам Вальтер Модель назначил на столь ответственную миссию, — произнес Гофман, и в его голосе тоже зазвенел металл. — Вам, гауптштурмфюрер, следовало бы знать: война на Востоке — это не просто военная кампания. Это расовая война. Мы не только бьем по позициям врага. Мы уничтожаем унтерменшей. И любое сомнение в нашей способности сделать это — есть проявление слабости и недостаточного понимания расовой теории фюрера.

Зибер почувствовал, как его пальцы сжались в кулак. Он всегда был верным солдатом Германии, но никогда не был рабом идеологии, потому в душе ненавидел всех этих демагогов. Но он сдержался. Вместо того, чтобы резко ответить, он перевел взгляд на остальных четырех, стоявших чуть поодаль. Они внимательно слушали, и в их глазах читалось то же самое: вызов и готовность защищать свою арийскую идею любыми средствами. Это были настоящие фанатики, приставленные к Зиберу штурмбанфюрером Райнером не только ради выполнения боевого задания, но и для того, чтобы присматривать за его идеологической чистотой.

Это сильно нервировало Зибера, но он все-таки не хотел открыто конфликтовать с ними. Как не хотел и того, чтобы дисциплина в их группе полетела к черту. Этого допускать нельзя было ни в коем случае. Авторитет командира в таком деле, на которое они шли все вместе, должен сохраняться безупречным. И Зибер понимал, что с этими людьми нельзя давать слабину.

Их придется ставить на место, пресекая наглость и не давая зарваться. Он знал этот типаж двуногих хищников. Как только они почувствуют слабину, то начнут давить. И будут делать это до тех пор, пока жертва не сломается морально окончательно. Но он опасался не только морального давления, понимая, что, если не оправдает ожидания этих идеологически заряженных арийцев, то они могут и выстрелить ему в спину где-нибудь посреди леса.

Глава 9

Пока собирали отрядное имущество в дорогу, майор Салов съездил на своей «Эмке» на станцию, на узел связи, и вернулся с новостями.

— Есть кое-что интересное, — сказал Салов Ловцу. — Ко мне поступили агентурные сведения, что в районе Зубцова сосредоточены диверсионные группы СС под командованием штурмбанфюрера Райнера. И одна из них, которую возглавляет какой-то гауптштурмфюрер, выдвигается сюда, в наш район. И, вроде бы, займется поиском именно нашего отряда.

— Вероятно, это снова Зибер, — произнес Ловец, и это имя прозвучало, как приговор. — Похоже, что я промахнулся, что он опять выжил и вновь охотится на меня. Это у него личное. Он считает, что я убил его брата, хотя, когда я стрелял в тех эсэсовцев зимой в лесу под Вязьмой, то понятия не имел, чей там был брат или сват. Но это серьезная проблема. Зибер — хорошо подготовленный и очень упорный немецкий диверсант. Я видел его глаза, когда дрался с ним. И он не остановится.

— С такими связываться рискованно, — заметил Салов. — Они живучие.

— Потому мы уйдем на болото, — сказал Ловец. — Мы перенесем базу, а потом подготовим встречу. Встретим его там, где он не будет ждать. В лесу, ночью, на болоте, в тумане. На нашей территории. Мы навяжем ему наши правила игры. И мы его уничтожим. Я сам его убью.

В голосе Ловца прозвучала сталь. Салов посмотрел на него внимательно, потом сообщил еще кое-что интересное:

— Мне пришла еще одна шифровка. С тобой хочет встретиться некто Теймураз Габуния, порученец самого Берии. Он приедет сюда, в Панино. Так что выдвигаться на новое место нам придется без тебя. А ты потом догонишь.

Вторым по старшинству после Гофмана в разведгруппе, выделенной Зиберу штурмбанфюрером Райнером, был унтершарфюрер Фриц Беккер, — коренастый, приземистый молодой мужчина с бычьей шеей и толстыми руками. Он служил сапером в дивизии «Das Reich» с момента ее формирования. Беккер был из тех, кто не сомневается в правоте своего арийского дела. Его мотивация была простой и страшной: его жена и двое детей погибли при бомбежке Берлина русскими в августе 1941 года, когда случайная авиабомба угодила в их дом, стоявший рядом с оружейной фабрикой. С тех пор он ненавидел русских лютой животной ненавистью и мечтал лишь о том, чтобы каждый его выстрел, каждая заложенная мина приносили смерть этим «восточным варварам».

Рядом с Беккером чистил карабин штурмманн Мартин Вебер — худой жилистый блондин с бледным лицом и бесцветными, словно выцветшими, глазами. Вебер был снайпером, и в его взгляде чувствовалась та болезненная сосредоточенность, которая свойственна людям, привыкшим выслеживать жертвы и убивать наповал. Он происходил из семьи бедных баварских крестьян, и война для него стала шансом выбиться в люди. Его кумиром был не только фюрер, а и непосредственный начальник Райнер, которому он подражал во всем: в манере говорить, в жестах, даже в том, как штурмбанфюрер смотрел и наклонял голову. Вебер надеялся продвинуться, угождая и подражая начальству.

За спиной у Вебера маячил обершутце Пауль Циммер — самый молодой из пятерки, высокий неуклюжий парень с щеками, покрытыми угревой сыпью. Ему было всего девятнадцать, и он попал на фронт совсем недавно прямо из гитлерюгенда, где даже выбился в функционеры и руководил отделением на местечковом уровне в своей Саксонии. Но он сам попросился на передовую. Его глаза все еще горели фанатичным блеском юношеской убежденности, он свято верил в каждое слово, произнесенное фюрером. Циммер не знал другой жизни, кроме той, где он с детства воспитывался на идеях национал-социализма. Он был самой уязвимой и одновременно самой опасной частью группы, потому что его максимализм не знал компромиссов.

И наконец, пятым, стоявшим чуть в стороне от остальных, был шарфюрер Гюнтер Майер — невысокий плотный мужчина с залысинами на голове. Майер был радистом. Он редко вступал в разговоры, предпочитая молчать и слушать. Но его молчание было обманчивым — в его глазах всегда читалась холодная расчетливость. До войны Майер работал электриком на заводе «Сименс». И его мотивация была сугубо рациональной: он верил в техническое превосходство Германии и в то, что победа в этой войне наконец-то обеспечит его стране место под солнцем на многие следующие поколения. Что больше никогда немцы не почувствуют того унижения, в которое вверг их позорный Версальский мир 1919 года.

Зибер перевел взгляд на Гофмана. Спор с этим бритоголовым субъектом назревал. И гауптштурмфюрер понимал, что не может позволить себе проиграть в подобной дискуссии. Он должен был поставить оппонента на место. Если он покажет слабость, эта пятерка сожрет его живьем. Но, если он слишком перегнет палку, Райнер получит повод отстранить его от командования. Потому в подобном споре нужна осторожность.

— Вы говорите о слабости, обершарфюрер, — произнес Зибер медленно. — Но позвольте мне спросить: что такое слабость в данном случае? По-моему, слабость — это когда солдат жертвует тактической целесообразностью ради того, чтобы продемонстрировать свою идейную чистоту. Слабость — это когда мы бьем по лесу из всех орудий или бомбим, не зная наверняка, где находится цель. Мы потратим снаряды и бомбы, привлечем внимание, но не уничтожим такого хитрого противника, как Ловец. Настоящая сила диверсанта — в терпении. В умении ждать в засаде и выслеживать врага долгое время, чтобы прикончить его наверняка.