Выжить в битве за Ржев. Том 9 (СИ), стр. 16

Ловец говорил резко, почти кричал. Вербицкий вздрагивал от каждой фразы. Но вдруг он тоже не сдержался и возразил, перейдя на «ты».

— Я знаю, в чем твоя ошибка, Епифанов, — произнес он внезапно запальчиво. — Ты думаешь, что ты один все знаешь? Что только ты такой умный и понимаешь, как воевать? Но пойми, что есть не только военная необходимость, но еще и политическая линия партии! Это не только война, это еще и политика, черт возьми! И если бы я не выполнил приказ начальника политотдела, выступил бы против Синицына, меня могли снять с должности. А то и расстрелять. Ты думаешь, я хотел этого спора?

— Я думаю, что ты должен был пойти до конца, чтобы обезопасить наш отряд! — сказал Ловец. — Но ты этого не сделал. И теперь эти артиллеристы мертвы, а их орудия разбиты. И все это из-за того, что Синицын решил, будто так будет лучше. Но дивизионный комиссар допустил грубую ошибку. И никто из вас не остановил его. Ни ты, Вербицкий, ни майор Салов.

Наступила долгая тяжелая пауза. Казалось, что воздух в штабной землянке накалился до предела.

— Что будем делать дальше, товарищ командир? — спросил наконец особист Смирнов. Его голос звучал глухо, и в нем слышалась усталость.

— Надо уходить, — сказал Ловец. — Как можно скорее. Мы сворачиваем лагерь и уходим в глубь леса. Наш медпункт тоже сворачиваем, а раненых, которых нам навязали, переносим в другое место. Мы не имеем права оставаться здесь, потому что нас уже засекли. Нам нужна новая база. И мне нужна срочная связь со штабом Жукова, чтобы потребовать объяснений некомпетентному решению комиссара Синицына.

Ловец посмотрел на Салова, который молчал, опустив голову, и в его взгляде сквозила решимость.

— Ветров, передай шифровку в штаб Западного фронта, — продолжил Ловец. — Я ставлю в известность Жукова, что дивизионный комиссар Синицын своими непродуманными распоряжениями допустил утечку информации и подставил под удар противника не только артиллерийский дивизион, но и базу нашего отряда. В связи с этим, я принимаю решение немедленно передислоцировать свой отряд на новое место.

Майор Салов поднял голову и сверкнул глазами. Ему явно не нравилось происходящее.

— Ты, Епифанов, поставил нас всех в сложное положение, — произнес он.

— Это вы нас поставили в сложное положение, товарищ майор, тем, что не возразили этому Синицыну, хотя, в отличие от Вербицкого, вполне имели на это право, — ответил Ловец. — Ладно. Не время сейчас сориться. Приказываю срочно начать подготовку к перемещению на новое место.

Через некоторое время, когда совсем стемнело, радист Ветров доложил:

— Из штаба Жукова подтвердили разрешение на передислокацию.

Ловец удовлетворенно кивнул и посмотрел на карту. Внутри у него еще свербела душевная боль от потери Клавдии, но он не позволял ей взять верх. Он был командиром. И он должен был думать, в первую очередь, о своих бойцах. О тех, кто остался жив, и о тех, кто мог погибнуть из-за просчетов командования. И потому ошибок нельзя было допускать.

— Мы уходим, — сказал он. — Срочно переносим базу в другое место. Какие будут предложения?

— Есть у меня на примете одно заброшенное лесничество в нескольких километрах к югу. Там надежное укрытие в лесу на болоте, с землянкой и схроном. Место глухое. Когда мы отступали там осенью, то приготовили базу для партизан. Но сейчас она брошена, — сказал майор Салов.

— А станция Панино? — спросил Смирнов. — Нам нужно продолжать противодействие диверсиям на железной дороге.

— Пусть этим сейчас займется комендантская рота, — ответил Ловец. — А мы уйдем вглубь леса. И оттуда будем действовать против немцев скрытно и неожиданно. А если немцы сунутся к нашей новой базе, то мы подготовим им встречу.

— Ты хочешь, чтобы мы устроили им ловушку? — спросил Салов.

— Да, — кивнул Ловец. — Мы уйдем, но след все равно останется. И немцы могут пойти по нему. Это необходимо предусмотреть. Надо оставить засаду.

Полина стояла у входа в санитарную палатку и смотрела, как бойцы в полумраке при свете костров собирают имущество отряда перед большим переходом. Палатки сворачивали, вещи упаковывали в тюки, немногих уцелевших лошадей запрягали в телеги по двое для перевозки тяжестей. Все двигались быстро и слаженно, с той особенной сосредоточенностью, которая появляется у людей, когда все понимают степень опасности.

— Поля, — рядом появилась Валя. — Ты готова к переезду?

— Да, — ответила Полина, хотя внутри нее нарастала тревожность.

Она чувствовала, что Ловец собирается сделать что-то опасное. Что он идет не просто на новое место, а готовится к новому противостоянию с немцами.

— Что с ним? — спросила Валя, кивая в сторону палатки командира. — Он сам не свой.

Полина тихо проговорила:

— Все переживает, что Клавдия умерла.

— Бедный Коля, ее уже не вернуть, а он теперь будет страдать неизвестно сколько, — высказалась Валя.

— Он не хочет, чтобы ему помогали. Он снова отстранился от меня, — пожаловалась Полина.

Валя посмотрела на нее с тревогой и спросила:

— И ты позволишь ему?

Полина молчала. Она не знала ответа. Она любила Ловца, и она знала, что он страдает. Но она также знала, что навязчивость — это путь в никуда. Если постоянно навязываться, мелькать перед его носом в такой трудный момент, когда он хочет побыть один, то она рискует потерять его любовь навсегда.

— Я не позволю ему переступить черту, — сказала она тихо. — Я сделаю все, чтобы он поскорее справился с этим горем.

В лесу за линией фронта Зибер стоял у костра и смотрел на карту. Его левое плечо по-прежнему болело, но зашитая рана затянулась, и перевязь уже не требовалась, хотя к левой руке после ранения былая сила все никак не возвращалась. Рядом с ним сидел Отто, который тоже уже отказался от костыля, хотя и хромал. Он чистил свой карабин. Остальные разведчики, — пятеро эсэсовцев из группы Райнера, — располагались вокруг, готовые к любым неожиданностям.

— Мы на правильном пути, — сказал Зибер, водя пальцем по карте. — Если верить донесениям наших агентов, русские диверсанты базируются в лесу в районе станции Панино. Достоверно установлено, что в том месте расположен полевой госпиталь и артиллерийская позиция, но рядом есть и что-то еще.

— Может быть, применить авиацию? — предложил Отто. — Разбомбить этот лес?

— Да, — ответил Зибер. — Штурмбанфюрер Райнер уже дал указания произвести артналет и бомбардировку. Но, боюсь, наши бомбы и снаряды прилетят, как всегда, не слишком точно. Это спугнет Ловца и даст ему время уйти. А лес большой, и искать их на новом месте придется долго. Но мы все равно найдем. Мы должны найти и нанести удар, когда они не будут ждать.

Он замолчал и посмотрел в темноту леса. Где-то там, в глубине леса за линией фронта, был Ловец. Его враг. Его цель. Его одержимость. Франц подумал о брате, который погиб от руки Ловца. О том, как он поклялся отомстить. И он знал, что эта клятва для него сильнее всех приказов и всех инструкций.

— Мы найдем этих русских диверсантов, — сказал он, и его голос прозвучал твердо. — И мы уничтожим их всех. До последнего.

Тут внезапно подал голос один из людей Райнера:

— Вы сказали, что наши бомбы и снаряды полетят неточно, герр гауптштурмфюрер. Вы что же, сомневаетесь в силе немецкого оружия, в обученности наших артиллеристов и пилотов?

Зибер медленно поднял голову от карты. Голос, раздавшийся из полумрака, принадлежал обершарфюреру Карлу Гофману, — самому высокому и широкоплечему из пятерки, которую Райнер приставил к нему в качестве «оперативной группы поддержки». Гофман стоял у костра, сложив руки на груди, и смотрел на Зибера с вызовом. Отблески пламени плясали на его бритой голове, делая его похожим на языческого идола.

Зибер выпрямился, ощущая, как внутри него закипает раздражение. Он знал: этот разговор неизбежен. Райнер не просто дал ему группу, он подослал к нему людей, которые будут следить за каждым его шагом, докладывать о малейших отклонениях от идеологической линии. И Гофман, судя по всему, был их неформальным лидером.