Выжить в битве за Ржев. Том 9 (СИ), стр. 15

— В укрытие! — заорал кто-то из бойцов.

Я рванула к окопам, которые мы вырыли для себя на случай обстрела. И там мы с Валей пересидели артналет. Но, как только вылезли оттуда и поспешили к раненым, я увидела, как в небе над деревьями кружат черные силуэты самолетов. Это были «Юнкерсы». Они заходили на бомбежку, и я поняла, что они на этот раз ударят не по станции, а по нашему лесу. И через несколько секунд бомбы посыпались на позиции артиллеристов.

— Поля! — крикнула Валя. — Артиллеристов накрывает! Весь дивизион под бомбами!

Я поняла это и без нее, глядя на то, как валятся под разрывами высокие сосны с перебитыми стволами. Бомбы падали одна за другой, превращая берег речки Мерзкой в подобие ада. В промежутках между разрывами я слышала, как ржут обезумевшие от ужаса лошади, как кто-то отчаянно кричит. А над головой вывали сирены «Юнкерсов».

Налет длился целую вечность. Казалось, что этот кошмар не кончится никогда. Но самолеты улетели так же внезапно, как и появились. Наступила передышка, жуткая и звенящая, которая бывает только после грохота взрывов, когда в ушах стоит непрекращающийся звон, а сквозь него слышатся треск пожаров и стоны умирающих.

Я поднялась, отряхнулась и побежала туда, где еще минуту назад был бивак артиллеристов. Картина открылась мне страшная. Запах горелого мяса, крови и пороха ударил в нос с такой силой, что меня чуть не вывернуло наизнанку. Я видела, как все перевернуто: воронки, обгоревшие стволы пушек, разбитые повозки, искалеченные лошади, разорванные тела людей, разбросанные по земле. Раненые лошади не ржали, они предсмертно кричали какими-то дикими голосами и бились в агонии, но я не могла им помочь. Я не могла ничем помочь не только умирающим животным, но и людям. Палатки нашего лесного лазарета смело взрывными волнами. Многие раненые, которых мы выхаживали, оказались мертвы. Их тела разметало на отдельные фрагменты… И я могла помочь лишь тем, у кого еще оставались шансы на жизнь.

— Помогите! — услышала я чей-то слабый голос.

Я побежала на звук. Под обломками разбитой повозки лежал молодой красноармеец. Его нога была перебита осколком, и он истекал кровью. Я опустилась рядом, наложила жгут, стараясь, чтобы руки не дрожали. Он смотрел на меня широко раскрытыми глазами, и в них был ужас.

— Тише, тише, — сказала я. — Я здесь. Я помогу.

Я тащила его, перетаскивала, перевязывала. Сначала одного, потом другого, затем третьего. Потом сбилась со счета. И так — час за часом, пока не почувствовала, что больше не могу. Валя и Скоморохов помогали мне, как могли. И другие санитары из дивизиона артиллерии — тоже. Мы вытаскивали раненых из-под обломков, перевязывали тех, кого еще можно было спасти, и закрывали глаза тем, кто уже ушел.

А над всем этим клубился едкий дым. Лес на берегу речки Мерзкая пылал. Пахло гарью и смертью. И мне казалось, что этот запах останется со мной навсегда.

После того, как взрывы отгремели, Ловец собрал командиров в штабной землянке. Пришли комиссар Вербицкий, старшина Панасюк, лейтенант Еремеев, лейтенант госбезопасности Смирнов, и майор Салов, который отвечал за координацию всех диверсионных групп на этом участке фронта. В углу возле рации сидел радист Ветров. Все выглядели хмурыми и понурыми, смотрели друг на друга тяжелыми взглядами.

Ловец еще не успел отойти от своего горя, его лицо было серым от усталости. Но глаза снова горели тем холодным и расчетливым огнем, который всегда появлялся у него, когда он собирался говорить серьезные вещи. А ему хотелось в этот момент не просто говорить, а кричать матом, потому что случившееся явно было результатом чьих-то просчетов. Пока его не было в отряде, кто-то из командиров серьезно накосячил…

Глава 8

— Товарищи командиры, — начал Ловец совещание, и в голосе его зазвенел металл. — Мы сегодня потеряли почти весь артиллерийский дивизион. Тридцать семь человек убитыми, двадцать два ранеными, пять орудий разбиты в хлам! Но главное то, что это был не случайный налет. Немцы явно знали, куда бить. Они сначала прицельно ударили из дальнобойных орудий, устроив артналет, а потом проутюжили позиции наших артиллеристов авиаударом. И меня мучает вопрос: откуда они знали, где находится дивизион, если он пока даже не стрелял по врагу, а только заканчивал обустройство на новом месте?

Он замолчал и обвел всех присутствующих тяжелым взглядом. Майор Салов сидел, опустив глаза, и теребил в руках козырек своей фуражки. Вербицкий смотрел прямо на Ловца, и в его взгляде читалась тревога.

— Я не знаю точно, от кого именно они узнали, — продолжил Ловец. — Но я знаю одно: пока я был в рейде, кто-то демаскировал нашу базу. Кто-то использовал наш медпункт в качестве лазарета, что, разумеется, породило утечку информации. И кто-то позволил артиллеристам расположиться прямо у нас под боком, хотя мы всегда старались держаться подальше от крупных воинских частей, чтобы не привлекать внимания. Теперь же вся наша база, весь наш диверсионный отряд оказался под угрозой уничтожения. Немцы точно знают, что здесь есть цель. Характер их последней комбинированной атаки на это прямо указывает.

Он посмотрел на Салова в упор. И все видели, как напрягся майор. Слова повисли в воздухе. Никто не решался их произнести. Ловец старался сдерживать эмоции, но его голос, когда он заговорил, остался жестким:

— Это ваше решение, устроить здесь полевой госпиталь, товарищ майор? И перенести сюда дислокацию артиллеристов? Кто дал добро на все эти мероприятия, демаскирующие нас? Повезло еще, что к орудиям не успели подвезти боезапас. Надеюсь, последствия детонации вы представляете?

Майор Салов побледнел, но не отвел взгляда. Он прокашлялся и произнес твердо:

— Вы не того обвиняете, товарищ Епифанов. Решение было принято на уровне дивизии. Начальник политотдела дивизионный комиссар Синицын лично распорядился разместить артиллерийский дивизион в районе базы отряда. Он счел, что так будет удобнее для управления огнем. К тому же, он хотел, чтобы ваши бойцы помогали с охраной и с прикрытием артиллеристов. А использовать медпункт отряда в качестве дополнительного госпиталя предложил подполковник Мальцев, комендант станции Панино, после того, как санитарный эшелон на станции разбомбили немцы. Оставлять лежачих раненых там не было возможности, вот Мальцев и решил разместить их в лесу. Комиссар Синицын поддержал его предложение на совещании комсостава. И комдив с ними согласился.

— Понятно, — произнес Ловец. — И где был наш комиссар Вербицкий, когда принималось это решение? Где были вы, товарищ комиссар? Почему не подумали о безопасности места дислокации нашего отряда? Вы же отвечаете за условия размещения личного состава, не так ли?

Он повернулся к Вербицкому, и лицо того побледнело, а его голос прозвучал сдавленно:

— Я пытался возразить, товарищ командир. Но приказ исходил сверху. Я не в праве обсуждать распоряжения начальства. Синицын — начальник политотдела. Я не мог перечить ему. Мне было сказано, что необходимо оказать помощь с размещением раненых, и что артиллеристам нужно охранение. Я не имел права отказывать в выполнении приказа.

— Значит, вам дали прямой приказ, выработанный во время совещания, а вы на этом совещании промолчали? — переспросил Ловец, уже плохо сдерживая эмоции. — Как же так? Вы же, как комиссар нашего отряда, обязаны думать, в первую очередь, о безопасности наших бойцов, а не о том, как угодить начальству, не возражая неправильной постановке вопросов на совещании. Вместо этого, вы безропотно выслушали некомпетентные предложения коменданта станции и начальника дивизионного политотдела, которые могли погубить всех наших бойцов! Неужели не понятно, что любая концентрация войск привлекает внимание противника? Что расположение лагеря диверсионной группы не должно привлекать внимание? И вот из-за этой вашей халатности немцы сейчас знают, что тут расположены наши позиции. Сегодня они поздравили нас с первомаем, ударив по артдивизиону и снеся часть лазарета, а уже завтра они могут ударить и по центру нашего расположения. Надеюсь, вы это понимаете, товарищ Вербицкий?