Выжить в битве за Ржев. Том 9 (СИ), стр. 14

Но главное, что сразу бросалось в глаза — это его глаза. Карие, глубокие, с необычным золотистым отливом, они смотрели на собеседника с той настороженной, цепкой внимательностью, которая была свойственна людям, прошедшим школу органов государственной безопасности. В них не было жестокости, но была настороженность и спокойная уверенность в своем превосходстве. Они словно взвешивали, оценивали, заглядывали внутрь, и Ловец почувствовал, как по спине пробежал холодок. Этот человек умел читать людей как раскрытые книги, он не привык проигрывать. И в нем чувствовался себялюбивый интеллектуал.

Габуния остановился на пороге, слегка склонив голову набок, и его взгляд медленно прошелся по комнате: от бюста Ленина в углу до портрета Сталина на стене и его же бюста на столе, от молодого сержанта Денисова, который мгновенно вскочил и вытянулся по стойке смирно, до майора Епифанова, который остался сидеть, но внутренне весь подобрался.

— Товарищ начальник объекта! Разрешите доложить, к нам прибыл майор НКВД Епифанов, — четко произнес Денисов, отдавая честь. Он заметно побледнел, и в его голосе послышалась та особенная напряженность, которая возникает, когда начальник появляется неожиданно.

— Вольно, сержант, — перебил его Габуния. Голос его был низким, с легким, едва уловимым кавказским акцентом, но не тем грубоватым говором, который часто приписывают южанам, а скорее с той певучей, мелодичной интонацией, которая делала его речь на русском языке запоминающейся и даже приятной на слух. — Я вижу, у вас тут беседа. Не хочу мешать. Но, поскольку на территории объекта — посторонний, пусть и уважаемый, я решил лично познакомиться.

Он сделал шаг вперед. Движения Габунии были плавными и экономными — ни одного лишнего жеста. Он подошел к столу, покрытому кумачом, и остановился напротив Ловца, изучая его с неподдельным интересом.

— Майор Епифанов, — произнес он, протягивая руку для рукопожатия. — Я много слышал о вас. Наша лаборатория создает оружие, а вы, как я понимаю, — тот самый человек, который способен его использовать в бою с максимальной эффективностью. Ваши заслуги известны. Товарищ Берия лично просил меня обратить на вас внимание.

Ловец поднялся и пожал протянутую руку. Ладонь Габунии была сухой и твердой, а пальцы — длинными и тонкими, скорее музыканта или инженера, нежели военного или чекиста. Но в этом рукопожатии чувствовалась стальная пружина.

— Благодарю за добрые слова, товарищ Габуния, — ответил Ловец, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я, в свою очередь, наслышан о вашей работе, о том, что после смерти Сергеева вы руководите на Объекте-12. И я знаю, что здесь создаются изделия, которые изменят ход войны в пользу нашей страны.

Габуния улыбнулся, но улыбка его была сдержанной, скорее дежурной. В ней не было тепла. Лишь вежливость.

— Я просто создаю условия для работы ученым, товарищ майор. Основную работу делают они. Специалисты, — он кивком указал куда-то в сторону лаборатории, — эти сумасшедшие гении, которые ночами не спят и рассчитывают, выводят формулы, чертят новые чертежи, а потом уже собирают в металле, паяют, настраивают изделия. Я лишь слежу, чтобы у них были материалы, условия для спокойного сна и хорошее питание. И чтобы никто не мешал.

Он перевел взгляд на Денисова, и тот чуть заметно вздрогнул, но выдержал взгляд начальника.

— А ваш племянник сержант Денисов у нас — надежная опора караульной службы, — продолжил Габуния. — Я рад, что вы определили его к нам. Здесь нужны такие молодые люди, которые понимают, что такое дисциплина и ответственность. Особенно сейчас, когда фронт рядом, а враг не дремлет.

— Товарищ Габуния, — сказал Ловец, чувствуя, что разговор затягивается, а ему нужно возвращаться в отряд. — Я намеревался попросить помощь. Мне нужно вытянуть застрявшую «Эмку» из грязи и поскорее вернуться в свой отряд.

— Что ж, поможем, — улыбнулся Габуния. — У меня тут как раз вчера рабочие починили гусеничный трактор. А пока приглашаю вас ко мне в кабинет на чай. Думаю, нам есть, о чем поговорить.

Дневник Полины Макаровой. Окрестности станции Панино. 01.05.1942

Первомай мы встретили, как и предполагали: в палатках. Землянки к празднику успели построить только для командного состава. А наш отрядный медпункт, который за это время превратился в маленький полевой госпиталь, по-прежнему размещался в палатках. С утра комиссар Вербицкий произнес короткую речь, и нам даже налили по сто граммов водки, — той самой, что обещали.

Я стояла у костра, сжимая в руках алюминиевую кружку, и смотрела на Колю. Он сидел чуть поодаль, на пне, и не пил. Он просто смотрел на огонь, и я видела, как пламя отражается в его глазах, делая их пустыми и далекими. Афганец лежал у его ног, положив голову на лапы, и тоже не двигался, словно чувствовал настроение хозяина. Праздничного настроения у меня не было, потому что я тоже чувствовала скорбь. Ведь и я хорошо знала покойную Клаву.

— За победу! — провозгласил Вербицкий, и мы выпили.

Это было не празднование, а словно бы поминки. Водка обожгла горло, но внутри сразу стало теплее. Все говорили о том, что сегодня — праздник, день мира и труда. Но вокруг нас, как и все последние недели, были лес, наши палатки, и немного западнее, за лесом — война. Боевые действия продолжались и днем, и ночью всего за несколько километров от нас по линии деревень Бельково, Захарово, Клипуново, Гридино, Собакино, Чайниково. Грохот артиллерии не умолкал ни на минуту, и я знала, что на передовой прямо сейчас гибнут люди, совсем молодые парни, которые умрут в этот первромай и никогда больше не увидят мирного неба.

— А вот и наши артиллеристы! — услышала я голос старшины Панасюка.

Я обернулась. Со стороны речки, которую прозвали Мерзкой, видимо, из-за мутной грязной воды и топких берегов, к нам направлялась группа веселых красноармейцев. Они шли по тропинке между сосен. Командир дивизиона, капитан-артиллерист с прокопченным лицом, подошел к костру, снял фуражку и бодро поздоровался.

— С праздником, товарищи! — сказал он, и голос его звучал радостно. — Мы тут неподалеку на берегу расположились. Слыхали, что у вас тут вроде бы празднуют. Вот и решили присоединиться.

— Проходи, капитан, — сказал комиссар Вербицкий. — С нами не заскучаешь.

Артиллеристы недавно развернули по-соседству на берегу реки Мерзкой свои пушки. Они оказались рядом с нами, почти вплотную, разбив свой лагерь прямо за ручьем, в полусотне метров от крайних палаток нашего лазарета. Их капитан сказал, что с этого высокого берега удобнее будет корректировать огонь гаубиц по позициям немцев за лесом. Но я, помню, тогда еще подумала: «Не слишком ли близко? Мало ли что случится? Вон, в небе все время „рама“ висит». А Валя тогда сказала прямо: «Если немцы пронюхают, что здесь пушки, то нам всем конец».

Но праздник брал свое. Постепенно настроение улучшалось даже у Коли. Мы разговаривали, поедая тушенку, которую выдали к праздничному дню. Кто-то из артиллеристов принес гармошку и запел. Другой пустился в пляс вокруг костра. И на какое-то время мне показалось, что мы все — одна большая дружная семья. Я сидела рядом с Валей, смотрела на лица бойцов, — уставшие, но улыбающиеся, — и думала о том, что даже на войне есть место для простого человеческого тепла…

День первомая клонился к вечеру, но только мы с Валей ушли от костра к лазарету, чтобы проведать раненых, как земля содрогнулась от взрыва. Потом — второй взрыв. Третий. Четвертый. Взрывной волной тряхнуло так сильно, что я упала.

— Вставай! — закричала Валя, которая была рядом. — Артналет! Немцы бьют из гаубиц! Поднимайся! Скорее!

Я вскочила, и в этот момент где-то совсем рядом раздался другой оглушительный грохот. Сзади раздался вой падающего снаряда, и я упала на землю, закрыв голову руками. Взрывная волна ударила по спине, осыпав меня землей и щепками. Я подняла голову и увидела, как высоко в небо взлетают столбы земли, огня и дыма. Крики, стоны, треск ломающихся сосен. Все смешалось в одну жуткую, оглушающую какофонию.