Выжить в битве за Ржев. Том 9 (СИ), стр. 13
Ловец поднял на него глаза. И впервые за весь день он позволил себе показать свою слабость. Он не плакал — он уже выплакал все слезы внутри себя. Но его голос дрожал.
— Клавдия умерла в Юхнове, — сказал он. — Тиф. Я оттуда. Но попрощаться не успел. Я не успел на три дня…
Денисов замер. Его лицо стало серьезным, и в глазах мелькнула боль.
— Клавдия? — переспросил он. — Та самая девушка, о которой ты мне рассказывал в той лесной землянке? Которая была с тобой зимой? Которая спасла раненых под обстрелом и ходила на лыжах?
Ловец кивнул.
— Она была моим близким человеком, — сказал он. — Но я поздно понял это. Я любил ее. Я думал, что мы будем вместе. Что мы победим, и все у нас с ней будет хорошо. А теперь ее нет…
Из дневника Полины Макаровой. Окрестности станции Панино. 01.05.1942
Я проснулась от того, что снаружи залаяла собака, и Валя тормошила меня за плечо. Вокруг еще было темно. Только первые предрассветные лучи пробивались сквозь кроны сосен. Первомайское утро. Праздник. День, когда мы должны были радоваться, петь песни, поднимать тосты за победу. Но на войне праздники не пахнут шампанским. Они пахнут окопной сыростью, порохом и той особенной тоской, которая наваливается на людей в такие дни, когда они вспоминают мирную жизнь, оставшуюся где-то в прошлом.
— Поля, вставай, — услышала я голос Вали. Она стояла у входа в палатку и смотрела на меня с тревогой. — Там… Коля вернулся. Он только что приехал. Афганец первый побежал встречать.
Я села на койке, еще не до конца проснувшись. Сердце забилось быстрее. Коля вернулся! Я ждала этого момента, казалось, целую вечность. Эти последние дни апреля тянулись бесконечно долго, словно годы. Я знала, что он поехал к Клавдии. И я знала, что это было для него важно. Я старалась не ревновать. Я просто ждала.
Я накинула телогрейку поверх гимнастерки и юбки, поправила пилотку и вышла из палатки. Утренний воздух был холодным, но все-таки морозы уже остались позади, и весна чувствовалась даже на рассвете. Я пошла к штабной палатке, откуда доносились голоса, и увидела его. Он стоял возле машины, рядом с ним уже были другие наши командиры и пес Афганец. Коля выглядел еще более мрачным и встревоженным, чем тогда, когда уезжал в Юхнов. На его лице застыло выражение боли, которую он пытался скрыть.
Я остановилась в нескольких шагах от него, и все внутри меня сжалось. Он изменился за эти дни. Его лицо осунулось, под глазами залегли глубокие тени, а во взгляде сквозила такая пустота, что мне стало страшно. Он посмотрел на меня, и я видела, что он пытается улыбнуться, но не может. Его губы дрогнули, но улыбка вышла кривой, болезненной.
— Поля, — сказал он, и его голос звучал хрипло, как будто он долго болел ангиной. — Я вернулся.
Я подошла к нему, и вдруг почувствовала, что не могу дышать. Внутри меня поднималась тревога. Что-то случилось. Что-то очень плохое. Я видела это по его глазам, по его лицу, по его рукам, которые дрожали, хотя он пытался спрятать их в карманах шинели.
— Коля, — спросила я тихо. — Что случилось?
Он молчал. Смотрел на меня, и в его взгляде я прочитала то, что он не решался сказать. Боль. Там, в Юхнове, случилось что-то ужасное.
— Клавдия умерла, — сказал он наконец, и каждое слово падало в тишину, как камень в ледяную воду. — Тиф. За три дня до моего приезда. Я не успел попрощаться…
Я застыла на месте. В ушах зашумело, а сердце сжалось от боли — не за себя, за него. Я знала, как много для него значила эта женщина. Я знала, что она была его прошлым, его любовью, той, кого он не мог забыть. И теперь она ушла, а он остался жить с этой болью.
— Коля… — только и смогла выдохнуть я.
Он не дал мне договорить. Просто шагнул вперед и обнял меня, прижав к себе при всех так крепко, что я почти не могла дышать. Он дрожал всем телом, и я чувствовала, как его плечи содрогаются от беззвучных рыданий, которые он не позволял себе выпустить наружу. Никто из бойцов и командиров не смотрел на нас в этот момент. Все отвернулись, делали вид, что заняты своими делами. Они знали: сейчас командиру отряда нужна не помощь, не слова, а просто молчаливое присутствие тех, кому он доверяет.
Я обняла его. И его голова опустилась мне на плечо. Он ничего не говорил. Только стоял и дрожал, вцепившись в меня, как утопающий в спасательный круг. А я чувствовала, как его дыхание сбивается, как он пытается справиться с болью, которая рвет его изнутри, как он пытается мне что-то сказать, но не может.
— Я знаю, что ты чувствуешь, — прошептала я, поглаживая его по спине. — Я знаю. Ты не один. Я здесь. Я рядом.
Он медленно отстранился, и я увидела, что его глаза были сухими, но красными. Он не плакал. Он не позволял себе плакать. Тем более, не здесь, не на глазах у своих подчиненных. Он был командиром, и он должен был держать себя в руках. Но я знала — внутри него все рухнуло, и сейчас он пытался собрать себя по кусочкам, чтобы продолжать идти вперед.
— Она хотела, чтобы мы победили поскорее, хотела дожить до победы, — сказал он, глядя куда-то в сторону на утренний лес, на первые лучи солнца, пробивающиеся сквозь ветки. — И теперь я должен сделать все, чтобы приблизить Победу. Ради всех, кого мы потеряли.
Я взяла его за руку. Его пальцы были холодными, и я сжала их, стараясь передать ему свое тепло.
— Мы справимся, Коля, — сказала я твердо. — Мы пройдем через эту войну и через эту боль. Вместе.
Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнула тень той теплоты, которую я так любила в нем. Он не улыбнулся, но в его взгляде появилось что-то, похожее на надежду.
— Спасибо, Поля, — сказал он тихо. — Спасибо, что ты есть.
Глава 7
Ловец сидел на деревянной скамье в «красном уголке» Объекта-12 и смотрел на портрет Сталина, висевший над столом. Генсек смотрел с портрета куда-то вдаль, и в его глазах, написанных масляной краской, сквозила та особая, народная мудрость, которая заставляла людей верить в непобедимость вождя даже в самые тяжелые времена. Ловец все еще ощущал внутри пустоту — будто его лишили части себя. Но он уже постепенно начал смиряться со смертью Клавдии. Начал привыкать жить с этим дальше.
Напротив него Николай Денисов внимательно слушал рассказ Ловца о гибели Клавдии, о том, как он не успел, как опоздал на три дня. В его глазах стояла та же боль, что и у Ловца, потому что он понимал: для его «дяди» это не просто потеря очередной боевой подруги, а очень большая и серьезная утрата.
— Дядя Коля, — тихо произнес Денисов, — я не знаю, что тебе сказать. Такое горе не уходит сразу. Оно будет с тобой всегда. Но ты должен помнить: ты не один. У тебя есть отряд. И есть я, моя жена и сын. Если тебе понадобится помощь, то мы всегда постараемся помочь.
Ловец поднял голову, и в его глазах мелькнула благодарность. Он хотел что-то ответить, но в этот момент дверь красного уголка с легким скрипом отворилась.
В проеме стоял человек, которого Ловец еще не видел лично, но о котором уже слышал. Это был Теймураз Габуния — начальник Объекта-12. Габуния был среднего роста, но его фигура казалась на удивление плотной и собранной, словно сжатая пружина. Он носил гражданский костюм темно-серого цвета, сшитый, судя по качеству, у хорошего портного: пиджак идеально сидел на его покатых плечах, не стесняя движений, а брюки со стрелками были безупречно отутюжены, несмотря на утреннюю сырость и грязь, царившую вокруг. На ногах — начищенные до зеркального блеска лакированные туфли, которые выдавали в нем человека, привыкшего следить за своим внешним видом даже в самых суровых условиях. Ловец невольно отметил, что такой костюм смотрелся бы уместно в кабинете какого-нибудь наркома в Москве, но здесь, в лесном закрытом учреждении, он казался почти провокационным.
Возраст Габунии определить было трудно. Его лицо южанина, немного смуглое от природы, казалось моложавым, но глубокие морщины в уголках глаз и вокруг губ выдавали человека, который много видел, много пережил и привык доверять только себе. Густые черные волосы были аккуратно зачесаны назад и смазаны бриолином, отчего они блестели даже при тусклом свете керосиновой лампы, стоявшей на столе. Особое внимание привлекали усы — темные, густые, с легкой проседью, они были ухожены и имели ту же форму, что и усы Сталина, что производило двойственное впечатление: с одной стороны, это казалось попыткой подражания, с другой — выглядело почти нарочито, словно Габуния не скрывал своих амбиций.