Солдат Отечества. 1812 (СИ), стр. 37

Но Давыдов молчал.

И тут тишину разорвал срывающийся, но полный отчаянной решимости голос.

— Это я отдал приказ! — корнет Карл Иероним Ленар сделал шаг вперед, его лицо было белым как мел, но глаза горели лихорадочным огнем. — Это я отдал младшему унтер-офицеру Белявину жесткий приказ любыми силами, даже если придется при этом бить и вязать, вызволить человека, которого я по наивности считал своим другом! Который называл меня братом и вчера делил со мной ужин, распивая коньяк. Все его слова ложь. Но приказ мой. И унтер не мог ослушаться.

Офицеры оцепенели.

— Я прекрасно понимал, что если он, поручик, дал французам слово чести, то, как баран, будет оставаться в плену! На проверку вышло не так, но вы верите лжи… — голос молодого человека креп, заполняя собой всю избу. — А я, возможно, по скудости своих лет полагал… Полагал, что бить врага, который вероломно вторгся на нашу благословенную землю, куда как более предпочтительно и честно, чем держать глупое слово, данное в плену убийцам! Это был вопрос выбора, господа! Выбор между так называемой «честью» одного офицера — и поруганием нашего Отечества! Зачем соблюдать этот рыцарский политес, когда наши враги давно вытерли о него сапоги? И примеры их зверств, примеры вероломства поляков и французов я вам сегодня приводил!

Все замолчали. Воздух в избе словно наэлектризовался. Такая постановка вопроса буквально сбивала с ног старых служак. Этот мальчишка только что ударил в самое больное место. Новый, яростный накал небывалого патриотизма, который только-только пробуждался в обществе и становился искренним порывом среди русских дворян — тех самых, что еще вчера предпочитали изъясняться исключительно на французском, а теперь ломали язык, стараясь говорить по-русски, — входил в жесткий, болезненный диссонанс с прежними, паркетными понятиями о воинской чести.

А ведь еще в воздухе повисло нечто страшное. Прямое обвинение во лжи прозвучало на весь штаб, а поручик-предатель повел себя так, словно бы и не заметил этой пощечины. Никак не отреагировал, стерпел. И майор Васильчиков, который по долгу чести и звания обязан был строжайшим образом пресекать любые предпосылки к дуэлям, сейчас прожигал тяжелым взглядом не вспылившего корнета, а, как ни странно, этого смолчавшего поручика. Трусость одного бросала тень на всех.

— У нас не закрыт вопрос чести, господин Ленар, — выдавил из себя поручик, побледнев.

— К вашим услугам, — ответил корнет.

Это был прозрачный намек. Даже не намек, а прямое указание на то, что после всего сказанного барьер неизбежен. Да, дуэли были строжайше запрещены государевым указом, за них разжаловали в солдаты. Но от этого они случались все чаще — а может, именно поэтому, особенно здесь, в действующей армии, где смерть и так каждый день ходила рядом. Все на нервах.

— Дело направится в суд… Примеры преступлений имеются, — сухо и непререкаемо отрезал Васильчиков, закрывая собрание. — Корнет вы исключаетесь из офицерского собрания.

Карла Иеронима Ленара увели под стражей. На его губах играла странная, отстраненная полуулыбка — глупая, вымученная гримаса, которая, наверное, должна была в его глазах олицетворять победу справедливости над ложью. Но здесь и сейчас она была абсолютно неуместна. Как, собственно, иллюзорна была и сама эта «победа».

— Честь имею! — холодно бросали офицеры, один за другим покидая избу.

— Зря вы так, — негромко, но веско сказал Давыдов, проходя мимо сжавшегося поручика.

В голосе подполковника не было гнева, лишь брезгливое презрение.

А шедший следом ротмистр Чеченский и вовсе намеренно, жестко задел лжеца плечом, втайне надеясь, что тот вскинется, оскорбится, вызовет на дуэль прямо здесь, на крыльце. Но поручик лишь пошатнулся и отвел глаза. Кавказец презрительно сплюнул на землю — он окончательно убедился, кто здесь трус и лжец, а за кем правда.

— Спокойно, мой друг, — одернул горячего Чеченского Давыдов, когда они отошли от избы. — Разжалуют мальчишку — это самое большое, что они смогут сделать… А мне мое чутье подсказывает, что корнет этот еще всем покажет. Порода героическая.

— Сколько несправедливости, Денис… — глухо прорычал ротмистр, сжимая эфес сабли.

— Это жизнь, мой друг. Просто жизнь… — философски ответил Давыдов, кутаясь в ментик.

Глава 16

Бобруйск

15 июля 1812 года

Шум бивака — крики, треск костров, лязг шомполов и ржание сотен лошадей — сливался в один сплошной, давящий гул. Скоро он мне надоел. Просто захотелось побыть наедине с самим собой. Переходы, погони, бои… Это все понятно. Мужская работа и нечего рефлексировать.

Но когда эта работа сопряжена еще и с тем, что я не в своем времени, что нет вещей, к которым в иной жизни относился, как само собой разумеющееся, а тут… Да взять еду. Как же не хватает тушенки, или сублиматов, к которым привыкаешь на войне будущего.

И питание два раза в день — это в лучшем случае. Все набивают животы максимально. А я психологически не привык к такому. Даже на войне в будущем ты знаешь, что рядом сухпай и можно поесть в любой момент, когда реже летают над готовой беспилотники, и не стрекочет вражеский пулемет.

Общение, отношение к жизни иное, Бога поминать нужно часто, чтобы не смотрели, как на волка нерусского. Я человек верующий, как думал. Верить в Бога в будущем и сейчас — кажется, что две разные веры. В будущем, словно бы много оговорок по поводу религии, тут суровый фанатизм.

Казалось бы, что это все терпимо. Но в сумме всех сложностей получается чуть ли не надрыв. Я привыкну, свыкнусь, приму этот мир, как и он меня. Ни мне, ни этому времени не дано выбора. Нужно смириться. Но не сразу…

Да и места красивые тут. Березина — речка немалая, с таким быстрым течением, что плыть против него — это только пловцам и по силам. Раскидистые ивы по берегу, словно бы забор, преграда для глаз. Тут же и злые ежевичники. Ягоды на них еще не совсем зрелые, кислые. Но и до таких пока доберешься пару внушительных царапин получишь. А перекиси нет, как и зеленки, или йода. Тут каждая царапина — лотерея, где главный приз — смерть. А витамина С хочется.

И достаточно было только отойти на метров триста, чтобы, спрятавшись в густых зарослях, оказаться на берегу реки, причем в месте, где хоть нет крутого обрыва и даже что-то, похожее на пляж. Песочек, лодка-долбленка в кустах стоит.

Но был я не один. Со мной моя «законная доля» из трофеев, что мы привели с собой.

Это был роскошный, хотя и страшно измотанный темно-гнедой жеребец. Сейчас он выглядел не важно. Все же я не самый лучший и уж точно не самый опытный хозяин у коня. Или как меня в таком случае можно называть? Водитель? Да, я бы предпочел самый бутафорский багги этому коню. Но, что имеем.

— Ну, тише, тише… — Я сделал осторожный шаг вперед, стараясь, чтобы голос звучал как можно мягче. — Не бойся. Это вода. Помою тебя, да причешу. Зря ли у казаков выменял гребень? За кольцо золотое, брат! Это же какие расценки? Конские!

Я усмехнулся получившемуся каламбуру.

— «Ну так иди, поищи дешевле», –говорил мне один из донцов из нашего отряда, — жаловался я животине. — А куда идти? Да и подсказали уже, что в Бобруйске такие вещи, как гребни и щетки для коней точно выгребли все под чистую. Вот где бы бизнес развернуть. Ну да не мое это — на войне наживаться.

Я зачерпнул деревянным ковшом воды с реки и обдал коня, смывая грязь. Тот фыркнул.

— Да, братец, — продолжал я диалог с животным. — Водица не теплая. Может потому, что ночи холодные?

Жеребец, прозванный мной Буяном, всхрапнул еще раз, нервно переступил копытами и дернул повод, натягивая его до звона.

— Да не бойся ты воды! И мы тут, на бережку, — приговаривал я, все же подтягивая коня к реке.

Сам был в портках. Думал и полностью раздеться, да мало ли… Что именно «мало ли» так и не придумалось, но остался в исподнем, словно бы заодно белье и постирается. Две недели по лесам! До этого лежал трупом… Мыла в отряде не было. Так бы хоть нормально постирался. Но лучше уже песком и водой, чем вовсе не стирать.