Солдат Отечества. 1812 (СИ), стр. 36

— Да, я давал такое слово… — голос поручика, стоявшего по другую сторону стола, дрогнул, но тут же окреп, наливаясь фальшивой уверенностью. — И меня насильно вывели из палатки, о чем могли бы посвидетельствовать те офицеры, с которыми я там находился. Тот младший унтер-офицер, который пришел за мной, вел себя крайне вызывающе! Он грубо толкнул меня, обессиленного ранами и скудным содержанием в плену, в плечи. Так сильно, что я буквально выпал из палатки в грязь. А потом он, простой солдат, меня, русского офицера, потащил за руку и даже посмел ударить! Очнулся я и попытался оказать сопротивление лишь тогда, когда мы были уже в двухстах шагах от лагеря, где располагались пленные. В нашу сторону стреляли, я принял вынуждено бой.

Корнет Карл Иероним, не отрываясь, смотрел на говорящего. На человека, которого еще недавно считал своим близким другом. Молодой офицер до боли стиснул челюсти, делая над собой колоссальное усилие, чтобы предательские слезы отчаяния и обиды не потекли по его впалым щекам, покрытым еще не жесткой мужской щетиной, а мягким юношеским пухом.

Он просто физически не мог поверить, что можно вот так хладнокровно, глядя в глаза, лгать. Если всё это правда, то почему же друг, названый брат, с которым они еще вчера делили последний сухарь и клялись в вечной верности, с которым коньяк пили и песни пели, не сказал ему об этом раньше? Ответ убивал веру в людей: потому что всё сказанное поручиком было абсолютной, гнусной ложью, призванной спасти его собственную шкуру.

— Это ложь! — не выдержав, в отчаянии выкрикнул корнет, делая шаг к столу. — Всё ложь!

— Мы слушали ваш бред около часа и не перебивали. Имейте честь и достоинство молчать, когда говорит старший по званию! — ледяным тоном, на грани прямого вызова на дуэль, оборвал его майор Николай Васильевич Васильчиков.

Майор осадил юношу не просто так. Он прекрасно знал, чей протеже этот оправдывающийся поручик. Старший брат председательствующего, генерал-майор Илларион Васильевич Васильчиков, отлично ладил и водил тесную дружбу с влиятельной семьей поручика. И если сейчас признать, что тот добровольно нарушил слово чести, данное врагу, и обесчестил себя побегом, то тень позора неизбежно ляжет и на самих Васильчиковых, которые протежировали его и взяли в славный Ахтырский полк, считавшийся их родовой вотчиной. Поручились за офицера.

Корнет поперхнулся воздухом и замолчал, чувствуя, как внутри всё обрывается. Иллюзии рушились. Он окончательно понял, что это не суд чести. Это заранее срежиссированное судилище. Но разум молодого человека всё еще отказывался принимать, что его товарищ, с которым они вместе смотрели смерти в лицо, сейчас так легко, ради призрачной репутации, втаптывает в грязь своих спасителей.

— Если будет угодно, господа, я бы мог прямо сейчас раздеться и показать все синяки и кровоподтеки, которые получил в ходе моего принудительного изъятия из плена, — набираясь наглости, продолжал поручик, чувствуя надежный тыл в лице председателя. — Единственное, чего я не сделал… я не вернулся обратно к французам. Мог! Но когда я собирался это сделать, прусские гренадеры уже открыли шквальный огонь, безжалостно убивая православных солдат, которые никаких клятв врагу не давали и бежали законно. Рядом находился тот самый младший унтер-офицер, который наотрез отказался дать мне в руки оружие. Я был бессилен хоть что-либо изменить! С одной стороны, на меня были наставлены ружья своих же ошалевших солдат и этого унтера, а с другой — над головой уже свистели пули преследователей.

— Вы только что говорили, что приняли бой! — поймал поручика на лжи Давыдов.

— Я? Да! Я голыми руками сражался, потом камнем, — лихорадочно, явно же выдумывая на ходу, оправдывался поручик.

— У нас нет повода думать, что это не так. Я видел в бою господина поручика! — поспешил защитить своего человека майор.

В избе снова повисла тишина, тяжелая, как могильная плита. Все всё понимали, но молчали.

Только Денис Васильевич Давыдов, опустив голову, горько усмехался в свои густые черные усы. Он усмехался от душащего его бессилия. Если начать ковырять эту грязь по-настоящему, можно вытащить на свет такие подробности, от которых содрогнется весь штаб.

Давыдов внутренне рвался встать, ударить кулаком по столу и выступить в защиту оболганного корнета, в защиту того самого безвестного младший унтер-офицер — героя, которого сейчас цинично назначали «козлом отпущения», вешая на него все выдуманные грехи и спасая честь труса.

Такая угодливая позиция — шанс для корнета Ленара, чтобы спихнуть на унтера, которого тут же арестуют, а все офицеры вроде бы как и не причем. Того и гляди, повеселеют, откупорят пару бутылок вина, что удалось купить у местных маркитантов. Плохенькое, дешевое, хотя по цене как французское шампанское. Но тут уж не до жиру, быть бы живым, ну или чуть хмельным.

— Ты так и будешь молчать, Денис Васильевич? — досадливо, с горячим кавказским акцентом прошипел сидящий рядом ротмистр Александр Чеченский, незаметно пнув Давыдова сапогом под столом.

— Уйми свою горячую кровь, Александр, — так же тихо, сквозь зубы, не поворачивая головы, ответил подполковник Давыдов. — Ты же должен понимать… Если я сейчас пойду в лобовую атаку против шефов полка, я не спасу мальчишку. Но я навсегда похороню свой рапорт о партизанском отряде…

Давыдов не стал договаривать. Он слишком хорошо помнил, как однажды уже пытался пойти против засилья братьев Васильчиковых в полку. Но слишком коротки были руки у этого невысокого, пусть и безмерно мужественного человека, чтобы открыто противопоставлять себя такой грозной политической силе.

Тому могущественному роду, который начал свое стремительное восхождение по карьерной лестнице еще в прошлую эпоху, через фавор при дворе Екатерины Великой. Роду, который до сих пор имел колоссальные связи в высшем свете и при дворе государя.

Было дело, что Давыдова чуть не разжаловали в рядовые за стихи, порочащие имя императора. Это был такой намек…

Его друг Александр Чеченский, будучи по рождению горцем, человеком с горячей кровью, абсолютно не приемлющим полумер и гнилых компромиссов, буравил Давыдова гневным взглядом. Для него было дико и совершенно непонятно то, что сейчас происходило. Для Чеченского белое было белым, а предательство — предательством.

А Давыдов… Давыдов скрипел зубами, но был готов пожертвовать тем самым безвестным младшим унтер-офицером — подумаешь, всего лишь одним солдатом! — ради того, чтобы не вступать в открытую войну с шефами.

Он знал субординацию: здесь, на суде чести, майор Васильчиков имеет формальное главенство над подполковником. Зато во всех остальных боевых вопросах именно Давыдов командует Ахтырским гусарским полком без каких-либо серьезных препятствий. Единственное, с чем приходилось мириться — это с тем, что плодами его полководческого таланта беззастенчиво пользовались старшие братья Васильчиковы, которые могли месяцами не появляться в расположении, но неизменно с помпой возглавляли парадные реляции после удачных атак гусар.

— Для меня всё остается очевидным и ясным, — властный голос Николая Васильевича Васильчикова разрезал напряженную тишину. — Корнет, вы категорически не справились с задачей по поддержанию дисциплины в том сводном подразделении, которое было вами сформировано при выходе из окружения. Но я не стал бы ставить это вам в вину в плоскости вопросов чести. Однако! Действия вашего младшего унтер-офицера выходят за всевозможные рамки, даже если бы он был столь героическим малым, как вы, корнет, пытаетесь нам тут его расписать. Ударить офицера? Избить его, изнеможденного?

Васильчиков выдержал паузу, наслаждаясь своей властью.

— Поэтому, корнет, мой приказ: вы лично арестуете унтера и всех тех нижних чинов, кто был замешан в этом возмутительном самоуправстве. Им будет вменяться в вину грубейшее нарушение субординации и бунт против русского офицера. Караул уже за дверью и ждет приказа.

Снова наступило тягучее, липкое молчание. Майор Васильчиков с вызовом посмотрел на Давыдова, ожидая бури. Он был уверен, что подполковник начнет негодовать, оспаривая решение, принятое майором в обход старшего по чину.