Солдат Отечества. 1812 (СИ), стр. 51

— Как сказал, егерь? — с вызовом выкрикнул капитан.

— Сказал, что если мы просто встанем на дороге, они нас артиллерией сметут за пятнадцать минут, — я смотрел ему прямо в глаза, нарушая субординацию. — Дорога там сужается. Нужно не на самом тракте строиться, а завалить его деревьями перед мостом, создать воронку. Пехоту спрятать за завалом. А нас, егерей, рассадить не просто в лесу, а на склонах оврага. Пусть сначала увязнут, а мы их перекрестным огнем угостим.

Наступила звенящая тишина. Ванька присвистнул. Потапыч закрыл глаза, явно мысленно читая отходную по моей глупой душе, посмевшей учить тактике офицера. Но капитан неожиданно рассмеялся — коротко, лающим смехом.

— А ты борзый. Завал — это дело. Да оно не решит. По фронту верста, не меньше. И у меня боле полка, — капитан подбоченился, как гордец, а потом задумался… Сомнут… О том и думать забыть. Выстоим положенное время, да и пойдем. Авось, француз нерасторопный, так и биться с ним не придется. Нам поручено простоять четыре часа. Полчаса уже прошло. Так-то… Фельдфебель, бери своих людей, топоры и дуй к опушке леса у реки. У вас час времени. Выполнять!

К слову, мне капитан не то, чтобы понравился, он не девка, чтобы нравиться. Но слушает нижние чины, тем более такие, как Потапыч, который прошел с десяток компаний и выжил. Такое уважаю. Не тщеславие офицера делает таковым, а принятые решения.

Засуетились. Загремели котелки. Я рывком развернулся и побежал к месту нашей ночевки. Аглая уже сидела на расстеленной шинели, пытаясь расчесать спутанные волосы пальцами.

— Так, собирайся, — бросил я, запихивая наши скромные пожитки в сидор. — Сейчас с обозными пойдешь в тыл. Тут через пару часов будет ад.

Аглая замерла. Ее руки медленно опустились.

— Никуда я не пойду.

— Аглая, это не обсуждается! — я повысил голос, чувствуя, как внутри закипает адреналин перед боем. — Там будут стрелять ядрами, понимаешь? Штыковой бой. Тебе там делать нечего. Найди телегу с ранеными, залезь под брезент и езжай!

Она встала. Невысокая, хрупкая, в мужском доломане не по размеру. Но в глазах плескалась такая упрямая сталь, что я осекся.

— Ты дурак, Платон, или притворяешься? — тихо, но так, что пробирало до костей, спросила она. — У вас на полсотни человек ни одного лекаря. А у них, в полку том… да, я все слыхала и уже поняла… Когда этому вашему длинному капитану оторвет ногу, кто ему жгут наложит? Когда Ваньке живот пулей пропорет, кто ему кишки обратно заправлять будет? Ты со своим штуцером?

— Э! Ведьма! Не наговаривай! — услышал я выкрик Ваньки, потом он тут же начал бормотать молитву.

— Ушастый черт! — тихо сказала Аглая.

— Тебя могут убить!

— А если убьют тебя? — она шагнула ко мне вплотную. — Кто тебя перевязывать станет, братец? Чужой дядя? Я остаюсь. Точка. Я найду овражек за вашей позицией. Буду рвать корпию и кипятить воду.

Я смотрел на нее и понимал: не сдвину с места, даже если потащу волоком. Женщины эпохи войн — это какой-то особый вид титана. С одной стороны, крепкие духом, но ведь ранимые. И точно, что без меня и наших мужиков ее обидят. И не факт, что, отправившись сейчас ее телега не нарвется на какой польский или французский разъезд, прорваться которому на дорогу из Бобруйска в сторону Могилева не сложно.

— Бог с тобой, — выдохнул я, сдаваясь. — Но, если высунешься из укрытия — лично выпорю шомполом.

Она лишь слабо улыбнулась одними губами:

— Только обещаешь… Иди уже, командир.

Через сорок минут мы были на месте. Тракт здесь действительно делал петлю и нырял к узкому деревянному мосту через безымянную, но глубокую речушку. Работа кипела. Потапыч, забыв про скрипящие суставы, матом и тумаками руководил рубкой деревьев. Пехотинцы валили вековые сосны прямо поперек дороги, создавая жуткое переплетение стволов и веток.

Быстро разобрали две избы, скорее все же сараи, где были лодки. И бревна пошли на завалы, и доски… их незатейливо вгоняли в землю, приставляли друг к другу. Некоторые уже скоро под порывом ветра падали, другие нет.

— Кони пугаться будут, как деревьев. Уже нам подмога, — объяснял капитан, словно бы решение было глупым и нужно было оправдаться.

Мы готовились воевать. Но что сильно мне не нравилось, мы, все, и я проникался этим настроением, готовились умирать.

Ефим… Он остался с Аглаей. Точнее, не остался, они подошли ближе и стали за одним из холмов, располагаясь на двух телегах. Там уже разложилась Аглая, готовая принимать раненных.

Цинично, но только наших раненых я сказал везти к ним. Это если Ефим не будет справляться и когда увидит ранение кого из воинов не поспешит к нему, чтобы увезти на перевязку. Так себе полевая медицина, но хоть что-то.

— Ванька! — крикнул я, оценивая позицию. — Бери пятерых, лезьте вон на тот холмик слева! Оттуда дорога как на ладони и меня прикроете, чуть что…

— А чуть что это что? — как-то по-глуповатому спросил он.

— Когда попрут на меня. Вот и бейте. А еще и гранаты возьмите. На меня попрут, так и знай. Вот и бери «пяхоту» и будь с ними там, готовьтесь. Меня увидите, как и других, если бежать станем вдоль холма, кидайте гранаты во французов. Чуть что не так, то на седалище сползли и к реке подбежали. Ну это если меня уже не будет, — говорил я. — Ну и стреляйте из штуцеров по офицерам французским.

Странно, что капитан не приказал оседлать холм у реки. Все высотки должны быть наши, даже те, которые находятся чуть в тылу.

Только не палите сразу, ждите, пока их офицеры поближе подойдут!

— Сделаем, Платон! — оскалился Ванька, проверяя кремень на замке своего штуцера. — Будут у нас сегодня французские окорока на вертеле. Возьму только Михайло.

Я задумался. Михайло Скороход, малоросс, вернее слобожанин, родом откуда-то с тех мест, что в будущем назовут Донбассом, или из-под Сум… Не важно. Но вот что… Таких больших людей я встречал в своей жизни, бывало. Но в той, в будущем.

Он не был егерем, из прибившихся к нам бывших пленных, пехотинец. В егеря таких громил не брали. Тут уже я переросток, но, видимо, повлиял Потапыч, чтобы под его крыло я, крестник, попал.

— Забирай! — сказал я нехотя.

В бою огромный человек со звериной, медвежьей, силой, пригодился бы на любом направлении.

— Эй, братушки, егеря! — услышал я сперва топот копыт не менее чем трех коней, а уже потом услышал. — Я офицер ваш, поручик! Не, не ваш, а этого, левого фланга.

Услышал и Потапыч, чья позиция у дерева была

— Ваше благородие, рады так, что нынча…

— Без этого плутовства солдатского, фельдфебель, — жестко оборвал поручик нашего уважаемого… — Мне недосуг с вами быть. Да и не егерь я. Не пускайте их с фланга. Да тут и не пойдут большими колонами. Поддерживайте нас, сколько сможете. Я линию выводить буду. Все ли ясно? Кто старший, ты, старик?

— Так точно, ваше благородие. Все выполним, не извольте беспокоится, — четко, даже зная Потапыча как-то несуразно, с перебором, отрапортовал он.

О том, что удастся отсидеться, не приходилось. Уже видна была подымаемая пыль сотен, может и тысяч сапог. Точно не русских, если только не смородерили «просвещенные европейцы».

Так что сражению быть. Как сражению? Полк, чуть больше, против французского авангарда? Это избиение. Смешно. Но это только если смеяться над всем, дабы не зарыдать в голос.

Впрочем, а нечего себя хоронить. Мы еще повоюем.