Солдат Отечества. 1812 (СИ), стр. 38

Я смочил тряпку и стал смывать грязь с коня, периодически поливая его из ковша. Он стоял неподвижно и было впечатление, что знаком с процедурой. Ну а с холодной водой смирился.

— Знаешь, а я ведь не из мира этого, — вдруг хрипло произнес я, обращаясь к бархатному дергающемуся уху. — Честное слово. Вот кому рассказать, так и нельзя… А еще… больно мне, когда война в моем Отечестве. И чем помочь?

Конь фыркнул, словно бы посочувствовал.

— Экий ты у меня разумный! — усмехнулся я. — А тут еще солдатом простым очнулся. И не пойдешь же к Багратиону, не скажешь, что да как. Может быть, и взаправду написать письмо кому из генералов? Да вряд ли же сочтут за правду. И вот гложет это… и знать, пусть и не точно, как можно сделать, и не иметь возможности повлиять.

Жеребец переступил и повернул ко мне голову, глядя своим огромным, влажным, ничего не осуждающим глазом. Второй глаз словно бы прищурил.

И скорее всего он говорил мне: «Да мой ты меня быстрее, вода не такая уж и теплая. Нашел тут священника на исповеди». А мне хотелось поговорить и об том, о чем нельзя будет никогда больше.

— Мне все тут не привычно, я… даже на тебе поездить не могу достойно. А что, если недостаточно умелый и другие поймут, что что-то не так? Хотя… будет время, мы еще погоняем с тобой.

Движение со стороны кустов я одновременно и услышал, и почувствовал, даже кто именно пришел. Так что откровения закончились. А мой взгляд был направлен сперва на мои вещи, аккуратно сложенные не берегу. Там и оружие, без которого я никуда не хожу, даже по нужде с пистолетом.

— А ты чего меня чураешься?

Резкий девичий голос ворвался в мою тихую идиллию, в мою исповедь.

— Аглая… Вот же, подловила меня! — я криво усмехнулся, поворачиваясь к ней. — И ничего, что я в таком виде?

— Чего я не видела, — сказала она, но было видно по полным интереса глазам: что-то точно не видела, раз так смотрит.

Она стояла передо мной и очень мило, картинно сердилась. Вся такая строгая, подбоченившаяся. Пухлые губки упрямо подмяты под удивительно ровные, белые зубы. Не хватало только, чтобы она еще ножкой в гневе притоптывала для полноты образа.

А вот Буян копытом притопнул, словно бы сердясь на то, что наш с ним разговор прервали. Я вывел коня и привязал к раскидистой иве рядом с водой.

— Отчего, когда я подхожу к тебе, ты завсегда уходишь? — последовала прямая, чисто женская претензия.

Вот удивительно, откуда в ней это всё берется? Ведь она, по сути, простая девка. Ну да, пускай не совсем обычная крестьянка — выученная политесу, этикету и даже каким-то азам иностранных языков при барском дворе. Но менталитет-то всё равно должен оставаться крепостным! А ты погляди на нее: стоит вся такая важная, требовательная. Словно бы все вокруг по праву рождения обязаны ей прислуживать. Ну, или как минимум обязаны быть в нее до беспамятства влюблены и одаривать множеством знаков внимания, вплоть до самых неприличных.

Аглая подошла, стала близко ко мне и сопела своим аккуратным носиком, глядя мне прямо в глаза, ожидая ответа.

Поистине, как же прав будет наше всё — Александр Сергеевич Пушкин. Правда, сейчас он еще совсем мальчишка и вряд ли догадывается, насколько гениальной окажется его формула: «Чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей». (Или «тем больше»? Впрочем, суть не меняется). Безусловно, ни о какой высокой любви здесь не могло быть и речи. Но она была чертовски красивой — что бы там ни наговаривала мне моя совесть и разум.

Главным моим оружием оставалось сознание — рассудок взрослого человека, запертый в этом молодом теле, где прямо сейчас ядерным реактором бурлили юношеские гормоны. Как взрослый мужчина, я прекрасно понимал: подобные связи привести лишь к краткосрочному эффекту эйфории.

Однако проблем, которые эта связь притянет за собой, будет куда больше.

Во-первых, несмотря на бешеные гормоны и недвусмысленные намеки моего тела, которое бодро — даже слишком бодро — реагировало на одно только присутствие рядом красивой женщины… я оставался хозяином положения. Я владелец этого тела, и только мне решать, с кем, как и когда! Разум должен контролировать инстинкты!

А во-вторых… проблемы непременно начнутся из-за нашего негласного, джентльменского соглашения в отряде. Среди наших бойцов вряд ли нашелся бы хоть один, кто не мечтал бы примять траву в тех кустах, где мы с Аглаей случайно, или не совсем, оказались бы наедине. Здесь никого ни к чему не принуждали, всё держалось на честном слове. И я, пройдя с этими людьми пусть пока и недолгий, но весьма кровавый и героический боевой путь, просто не имел морального права рисковать внутренней дисциплиной и братскими отношениями внутри отряда ради мимолетной интрижки.

Было и еще кое-что. И самое главное…

Я поймал себя на мысли, что вопреки закономерной реакции тела, я отношусь к Аглае… не как к плоду греховных мыслей. Она для меня, как тот котенок, которого хочется защитить, обогреть. Но уж точно не этого… Что между мужчиной и женщиной происходит.

Спору нет, она была по-настоящему шикарна, но я, будучи закоренелым однолюбом в прошлой жизни, в этой тоже совершенно не собирался устраивать себе султанский гарем. У меня были другие планы, другие стремления, выходящие далеко за рамки плотских утех. Да и та, из прошлой жизни, пока никак не хотела уходить из сердца.

Аглая между тем откровенно обижалась на мое бездействие, на глухое молчание и на эту снисходительную усмешку взрослого, умудренного опытом человека. Усмешку, с которой обычно слушают маленькую девочку, грозящуюся, когда вырастет, обязательно выйти за тебя замуж.

Ты воспринимаешь это как милую детскую шалость и просто не желаешь травмировать неокрепшую психику грубым отказом. Хотя… где я тут умудрился разглядеть «девочку», я и сам не понимал. Чувствовал какую-то наивность в ее порывах, но умом не понимал.

Она смотрела на меня в упор, не отрываясь, и, казалось, даже не моргала. А затем всё произошло так резко, что я не успел даже рта раскрыть. Аглая одним слитным движением скинула с себя сарафан, оставшись в одной лишь тонкой нижней рубахе, насквозь просвечивающей в лучах безжалостно яркого солнца. Вот только что небо было полно облаков, как теперь почти что ясное.

— Остановись! — приказал я строго, как старший брат.

Да! Точно. Я смотрю на нее, как на сестру. И после этого озарения, даже и организм поутих, перестал выпирать из мокрых портков.

Но куда там! Опьяненная молодостью, бьющей через край жизнью и жгучим желанием, женщина одним рывком стянула с себя и рубашку, оставшись в чем мать родила и с тем, что приобрела за время своей, явно сытой, жизни. Она лишь затравленно, по-звериному стрельнула глазами по сторонам, проверяя, не увидел ли кто этого момента нашей слабости. Нет, ее слабости, а моей только некоторой растерянности.

Даже мой конь Буян, и тот неодобрительно фыркнул на подобное безобразие.

— Оденься! — потребовал я, как мне показалось железным голосом.

Но она снова посмотрела на меня и сделала шаг навстречу, пытаясь еще больше сократить дистанцию, чтобы уже вплотную прижаться всеми своими прелестями ко мне.

Надо было ломать эту мизансцену. Я молча взял коня за уздцы, отвязал, и нарочито спокойно отвел его чуть повыше по склону, словно бы уступая обнаженной красавице дорогу к воде.

— Плавать-то хоть умеешь? — бросил я будничным тоном.

Ох, как же зло она на меня зыркнула! И зря она это сделала, потешила. Я, наверное, куда больше упивался сейчас той абсолютной властью, которую имел над ней в эту секунду. Как брат старший может приструнить сестру и будет рад от этой победы.

Не ответив на мой насмешливый вопрос, она медленно, с затаенной надеждой оглядываясь в мою сторону, стала заходить в воду. Ее белоснежная, гладкая кожа постепенно погружалась в коричневатую, но всё же по-своему чистую воду Березины. Река медленно, но неуклонно скрывала от моих глаз, но сейчас главное, что и от возможных посторонних глаз, ту первозданную красоту, ради которой в древности цари могли запросто начинать кровопролитные войны. Я стал оглядываться. Не дай Боже, что еще кто-то увидит Аглаю вот такой. Это же… Чуть было не подумалось, что «позор нашей семьи».