Ты заслуживаешь знать (ЛП), стр. 52

— Может, она действительно что-то с ним сделала. — Салазар толкает сетчатую дверь. — А может, она ему помогает.

Глава 38

НАСТОЯЩЕЕ

Гвен с трудом вваливается на кухню, протирая сонные глаза. В голове стоит тяжелый ватный туман — привычное вязкое ощущение после «Ксанакса», запитого бокалом вина на ночь. Это сочетание вырубает ее без лишних мыслей, но расплата на следующее утро невыносима. Только чашка крепкого кофе способна разогнать эту пелену.

— А вот и ты, — произносит Барб, поднимаясь из цокольного этажа с корзиной аккуратно сложенного белья.

Гвен едва не замирает от изумления. Она и вспомнить не может, видела ли когда-нибудь мать с корзиной для стирки. В своем собственном доме Барб всегда держала экономку. Неужели смерть Антона пробудила в Барб образцовую домохозяйку? Мать всегда и во всем с ней соперничала, и сейчас это выглядит как очередная попытка Барб доказать свое превосходство.

— Кофе готов, — сообщает Барб. — Тебе явно не помешает взбодриться. И я достану тебе «Тайленол».

Гвен бросает взгляд на черно-белые настенные часы. Из тех самых, перекидных, показывающих еще и дату, причем с такими огромными буквами и цифрами, что их видно из другого конца комнаты. Они достались ей от бабушки, у которой было ужасное зрение, и когда той не стало, эти часы оказались единственной вещью во всем ее цветастом, забитом безделушками доме, которую Гвен захотела забрать себе.

— Уже почти десять. Поверить не могу, что проспала столько времени.

— Хм, — неопределенно роняет мать.

— А где мальчики?

— Твоя очень милая соседка, Кэти как-то там, заглянула утром и забрала их к себе ненадолго. — Мать ставит перед ней стакан воды и кладет две таблетки «Тайленола».

— Кэти О’Брайен, — уточняет Гвен и закидывает таблетки в рот. — Ее сын ходит в «Холи Кросс».

— Очень благовоспитанный молодой человек. Назвал меня мэм. Оказывается, сегодня в его школе выходной, и они собирались на батуты. Она предложила взять мальчишек с собой, и я согласилась.

— В батутный центр? И они захотели поехать?

— Еще как. Джордж уж точно. Я их подбодрила. Им нужно было выбраться из этого дома. Особенно Рафи, я боюсь, что он совсем впадет в депрессию. И твое унылое хождение по углам тут точно не поможет.

— Прости, что не прыгаю от радости.

Барб поджимает губы:

— Я пойду разложу белье. А ты бы поела чего-нибудь.

Еще неделю назад подобная апатия ужаснула бы саму Гвен. Она всегда гордилась тем, что просыпалась первой в доме: успевала принять душ, одеться, накраситься и встретить новый день во всеоружии раньше остальных. Ей хотелось, чтобы сыновья, вспоминая свое детство, видели мать полной энергии и жизни — в противовес ее собственному прошлому, где Барб спала до полудня, а в школу ее отправляла прислуга. Дважды в месяц к Гвен приходил клининг, но в остальном она убирала и готовила для семьи сама. И вовсе не потому, что застряла в патриархальных стереотипах пятидесятых, просто эти домашние хлопоты казались ей осязаемым проявлением любви. По крайней мере, раньше ей так казалось.

Гвен стоит невероятных усилий сползти с барного стула, достать кружку и налить себе кофе. Той женщины, которая купила этот дом в прошлом году, больше нет. Та прежняя Гвен отыскала винтажные крючки в крошечной антикварной лавке в Кенсингтоне и прикрутила их на уровне глаз детей, вычитав в какой-то статье, что малыши охотнее убирают за собой вещи, если могут легко дотянуться до вешалки.

Прежняя Гвен была свято уверена, что создать идеальную семью все еще возможно. Что правильный дом и благополучный район каким-то чудом компенсируют гниль, разъедающую ее брак.

Та Гвен исчезла и никогда не вернется. Проблема лишь в том, что она понятия не имеет, какой станет новая.

Захватив кофе и протеиновый батончик, Гвен идет в гостиную и садится на диван рядом с Сабабой. Целый год с момента новоселья собаке строго запрещалось забираться на мебель, но после смерти Антона пес обосновался здесь на постоянной основе.

Невысокие каблуки матери отбивают четкую дробь по полу. Концепцию «дома без уличной обуви» Барб упорно игнорирует.«Ради бога, Гвен, повзрослей» — именно так она отрезала, когда дочь впервые попросила ее разуться у порога.

Барб опускается рядом на диван.

— Милая, у меня есть новости.

— Прекрасно. — Ей кажется, или мать и правда получает извращенное удовольствие от этого кошмара?

— Во-первых, я поговорила с очень приятным человеком насчет выдачи тела Антона. Вопрос в том, выбрала ли ты похоронное бюро? И что ты планируешь: погребение или кремацию? Антон говорил с тобой об этом?

— Он хотел кремацию.

— Хорошо. Есть какие-то предпочтения по бюро?

Гвен не сдерживает нервного смешка:

— Нет, любимого похоронного бюро у меня как-то не завелось.

— Гвендолин, я пытаюсь помочь. Будь любезна сменить тон. Нам еще нужно решить, где проводить прощание. Самым очевидным вариантом будет траурный зал похоронного бюро. Мои знакомые из округа рекомендуют контору Гоулера. Они предлогают полный пакет услуг, и, думаю, стоит согласиться. Они возьмут все заботы на себя, а раз уж вы с Антоном в церковь не ходили, то… — голос Барб затихает. Ей незачем договаривать; укор сквозит в каждом слове. Отсутствие религиозности у нее и Антона всегда было для матери жирным минусом. — Думаю, похоронное бюро — лучший вариант.

— Наверное, ты права. Нам обязательно решать прямо сейчас? Вот прямо сию секунду?

— Жизнь не стоит на месте, милая. И мальчикам нужны похороны отца.

— Ты же в курсе, что прямо сейчас идет расследование убийства?

— Тем более нужно сосредоточиться на том, каким человеком был Антон. Соседям и друзьям захочется собраться, чтобы попрощаться. Какие бы семейные неурядицы у вас ни происходили…

— Семейные неурядицы? Мама, он трахал мою подругу.

— Господи, ну что за поколение! — Барб всплескивает руками и оглядывает комнату так, словно ищет поддержки у зрителей ток-шоу. — Возомнили, будто они первые на свете узнали, что их мужья чересчур сблизились с соседскими женами. Да это испокон веков происходило…

— А эти самые мужья испокон веков шантажировали своих лучших друзей? Это тоже древняя традиция?

— Что за дичь ты несешь, ради всего святого?

— Забудь, мам.

— Послушай меня, девочка моя. Время для суровой правды. Жизнь — тяжелая штука. С чего ты взяла, что для тебя сделают исключение? Ты живешь в лагере беженцев? Нет. Тебе пришлось хоронить собственных детей? Тоже нет. — Барб чеканит ответы на свои же вопросы без малейшей запинки. — Нам всем приходится взрослеть и держать удар. Даже в горе. Особенно в горе. Есть правильный способ вести себя, а есть недостойный. Потому что речь идет не только о тебе, но и о двух мальчиках. От того, как ты со всем справишься, зависит, как эту потерю переживут они. Твой гнев на Антона оправдан, но он не дает тебе права осквернять память об их отце. Мальчики должны запомнить папу, который любил их и был рядом, а не никчемного мужа и слабака, каким ты его считаешь…

— Каким онточно был. А не просто каким я егосчитаю ! — Гвен шмыгает носом. — Кстати, худшая речь поддержки в истории.

— Слушай, я поеду к Гоулеру и все разузнаю. Хочу успеть до возвращения мальчиков. А ты сходи в душ, а потом выдели немного времени и разбери вещи. — Барб указывает на сваленные стопки. — Просто разложи все по кучам, а я сама займусь. Что на благотворительность, что на помойку, а что убрать в коробки на хранение. У нас в доме полно места.

— И какие же вещи Антона мне, по-твоему, стоит хранить?

— Ну, те, что может пригодиться мальчикам, когда они подрастут, но на что тебе сейчас тяжело смотреть. — Барб ободряюще хлопает дочь по колену и поднимается. — Ты справишься, Гвен. Мы не допустим повторения колледжа. Только не под моим присмотром.

Гвен поднимается на второй этаж, молясь про себя, чтобы к моменту, когда она выйдет из душа, матери уже не было в доме. Барб не удержалась и припомнила колледж и те полгода, которые Гвен провела на дневном стационаре из-за расстройства пищевого поведения. Мать могла предложить помощь, но за ней всегда тянулись скрытые условия, и она никогда не упускала случая ткнуть тебя носом в твои слабости.