Ты заслуживаешь знать (ЛП), стр. 28

Гвен слышит, как у матери перехватывает дыхание.

— Ты уверена на все сто? Нет ни малейшего шанса, что ты ошибаешься?

Гвен выдвигает стул и садится.

— Может, и есть. — Вопрос матери выбивает почву из-под ног. Остается крошечная, призрачная вероятность, что ручка из«Le Cannu» на самом деле принадлежала Антону, Маркус просто ее одолжил, и так она оказалась в доме Лизы. Что все это просто одно гигантское недоразумение, а она накрутила себя и сделала чудовищные выводы. — Но я уверена, что это правда.

Мать опускается на соседний стул:

— Уверена?Как объяснить Барб то, что подсказывает чутье? Как изменилось поведение Антона за последние несколько месяцев: он казался более жизнерадостным, перестал метаться, как зверь в клетке. Как он начал спускать деньги, которых у него не было. Как текст вдруг полился из-под его пера сам собой. Как объяснить черновики в его блокнотах — якобы художественный вымысел, который на деле им вовсе не являлся? Или эту чертову ручку?

Нет, по отдельности ни одна из этих деталей не тянула на неопровержимую улику. Но, сложенные вместе, они вели к одной-единственной правде, и Гвен знала это каждой клеточкой своего существа.

— Милая, думаю, нам обеим не помешает выпить, прежде чем мы за это возьмемся.

— Мам, нет еще и двух часов.

— В Ливерпуле уже семь вечера, а бабушка Энн была оттуда родом, так что давай выпьем за нее.

Она поднимается. Ровно этой же отговоркой мать пользовалась в детстве Гвен, когда та приходила из школы и заставала ее уже навеселе. Барб возвращается с двумя стаканами, до краев наполненными темной жидкостью с позвякивающими кубиками льда.

— Что это? — спрашивает Гвен, беря стакан.

— «Джек» с колой. «Джек» притупит боль, а кола взбодрит. И не спорь. Просто пей.

Они чокаются и делают по большому глотку.

— Так вот, возможно, ты и права насчет Антона. И насчет этой стервы-соседки. Но тебе нужно решить, насколько сильно ты позволишь этому влиять на твою дальнейшую жизнь. Знаешь, как говорят: историю пишут победители. И в силу того, что ты все еще жива, победитель здесь — ты. Он мог быть профессиональным писателем, но теперь эту историю предстоит писать тебе. Как ты себя поведешь, что ты скажешь своим мальчикам, всему миру, самой себе и, черт возьми, даже этой мерзкой бабе именно это и станет истиной. Отнесись к этой ответственности на полном серьезе.

— К чему ты клонишь? — спрашивает Гвен. — Сделать вид, что ничего дурного никогда не было?

— Я говорю о том, чтобы похоронить это вместе с ним.

Легко тебе говорить. Чего Барб не знает, так это того, что Гвен вовсе не победительница. Ни капли.

Потому что тароскошная женщина спожирающим взглядом , о которой писал Антон, не просто существует на самом деле, но и живет на одной с ними улице.

И Гвен прекрасно знала своего мужа. Знала, каким болтливым он становился после секса. Любил закурить «Кэмел» без фильтра и рассуждать о жизни, словно герой французского артхауса.

И этой от мысли никуда не деться: в одном из таких разговоров после близости Антон вполне мог излить душу Лизе — точно так же, как попытался во всем признаться Скотту.

И это приводило Гвен в ужас, потому что шансы на то, что эта шлюха будет держать язык за зубами, были практически равны нулю.

Глава 20

НАСТОЯЩЕЕ

Эйми вонзает лопату в землю и с приятным усилием выворачивает очередной пласт грунта. Скорее даже чистой глины, из которой лепят горшки. Окрестности Вашингтона печально известны этой почвой: вязкая, перенасыщенная влагой и тяжелая, она подходит лишь немногим растениям, если предварительно не внести добавки. Но сейчас она сажает как раз одного из таких «глиноломов» — ложный индиго, куст баптизии, который вымахает больше метра в высоту и столько же в ширину. Весной и летом он покроется россыпью крошечных пурпурных цветков, приманивающих пчел. А его листва станет кормом для самых разных бабочек, включая темных индиговых толстоголовок и серебристо-пятнистых шкиперов.

Эйми выпрямляется и вытирает лоб, наверняка размазывая по нему грязь. Физический труд обычно отлично прочищает голову, но сегодня он бессилен. Мысли путаются. Ее неотступно преследуют размышления о дружбе и обо всех людях, с которыми ее когда-либо сталкивала жизнь. Ее лучшая подруга детства давно превратилась бы в чужого человека, если бы не Фейсбук, Инстаграм и дежурный обмен рождественскими открытками раз в год. Другие тоже приходили и исчезали. Те, к кому она искренне привязалась, кого в свое время даже любила и кому клялась никогда не терять связь. На самом деле они просто оказались в нужном месте в нужное время.

К остальным соседским матерям она относится как к коллегам по цеху. Все они заняты одним общим делом — растят детей и водят их в местную государственную школу. И точно так же, как на любой работе, с кем-то ты сходишься ближе, с кем-то держишь дистанцию, но стараешься быть приветливой со всеми, чтобы в коллективе сохранялся мир.

Но Лизу и Гвен она считала настоящими подругами. Их связывает искренняя симпатия, а не просто общий школьный график. Почему же тогда между ней и Гвен выросла эта глухая стена? Вчера в гостиной промелькнул момент, когда Гвен едва ли не прямым текстом намекнула на причастность Скотта к смерти Антона. Это был внезапный взгляд на скрытую сторону Гвен, и Эйми с ужасом поняла, что совсем не знает женщину, живущую по соседству. В конце концов, она ведь понятия не имела, что Антон был ходоком налево. Что еще она не знает о своих соседях?

— Готова? — окликает Тим, подтаскивая тяжелый куст баптизии.

Вдвоем они опускают корневище в яму.

— Первый пошел, еще два осталось.

Она обедает в кабине своего пикапа, когда на телефон падает уведомление: из-за прорыва трубы в столовой уроки в школе сократили. Эйми едет забирать детей. Бенджи и Макс выбегают на крыльцо, наперебой галдя, что хотят пойти в гости к другу. Мать мальчика, Джанет, с которой Эйми перекидывалась словами от силы пару раз, машет рукой с тротуара. Эйми машет в ответ и отпускает мальчишек. Но стоит ей повернуться, как она видит приближающуюся Мишель Дж. в ее вечной бейсболке с надписью «OBX» и с жидким мышиным хвостом волос, болтающимся на спине.

— Привет, Эйми. Надеюсь, я не слишком навязываюсь, но нам нужно поговорить. Слушай, я просто раздавлена тем, что случилось с Антоном. — Она наваливается на пассажирскую дверь пикапа и заглядывает в открытое окно.

— Да, это ужасно. — Эйми меньше всего хочется вступать в разговор с Мишель Дж., чьи перепады настроения стали местной легендой. Однажды она довела до слез всеми любимого почтальона Кенни только за то, что тот неправильно доставил посылку из «Гарнет Хилл». Эйми выхватывает взглядом из толпы сгорбленную под весом неподъемного рюкзака одинокую фигурку Ноа и жестом подзывает ее к машине.

— Полиция считает, это случайное нападение? — Мишель Дж. склоняет голову набок. — Я спрашиваю только потому, что каждое утро около половины шестого бегаю мимо «Виллиан энд Сэйнт». Там еще темно. Но я всегда чувствовала себя в безопасности. А бегать мне необходимо, это вопрос моего душевного здоровья. Бросать бег нельзя. Антидепрессанты мой организм не переносит.

— Я не знала, — бросает Эйми, теряясь, как реагировать на подобную откровенность.

— Но там вообще безопасно? Ты что-нибудь слышала? Вы ведь так близки с Гвен, я подумала: если кто и знает, так это ты, Эйми.

Ноа уныло плетется к машине, уставившись в асфальт. Она протискивается к двери, пока Мишель Дж. наконец не понимает намека и не делает шаг назад, позволяя ребенку забраться в салон. Эйми видит, что дочь даже не поздоровалась и не подняла головы, и понимает: день у нее выдался тяжелым. Внутри у Эйми все падает.

Эйми переводит взгляд с дочери на Мишель Дж.:

— Рада бы помочь, но знаю не больше твоего. — Она поворачивает ключ зажигания, заставляя женщину отпрянуть от машины.

— О. Я думала, тебе известно больше. Странно. В общем, Мишель и Сара считают, что надо отправить Гвен корзину с фруктами. Как думаешь? Гвен захочет корзину с фруктами?