Ты заслуживаешь знать (ЛП), стр. 27

Лиза опустилась рядом с ним на диван, но с трудом могла поддерживать пустую болтовню. Ее колотило от возбуждения. Осознание того, что она вот-вот заберет чужого мужа, действовало сильнее любого афродизиака, заставляя буквально подпрыгивать на месте.Что сейчас делает Гвен? Ведет инсту какого-нибудь вип-клиента, ретушируя выбившуюся прядку, или смотрит в окно своего джорджтаунского офиса, молясь, чтобы хоть кто-нибудь избавил ее от тоски богатой скучающей домохозяйки? Лиза тихо прыснула.

— Ты чего? — Антон наклонил голову, глядя на нее.

— Да так, не знаю. Все это.

— В смысле, что я режусь в игры посреди бела дня вместо того, чтобы писать? — Он улыбнулся, но в глазах мелькнула легкая обида.

— О нет, вовсе нет. Совсем не это. Я просто подумала о том, как одевалась сегодня утром и гадала, понравится ли тебе то, что на мне надето. — Сердце пустилось вскачь. Вот оно. Ее сейчас разорвет на части.

Он окинул взглядом ее свитер и джинсы:

— Мне нравится твой свитер.

— Нет, глупый, я не про свитер.

Она поставила кружку на столик и поднялась. Одним движением, тем самым, что она отрабатывала перед зеркалом, пока оно не стало безупречным, Лиза стянула свитер через голову и отбросила в сторону, а затем выскользнула из джинсов, оставшись стоять перед ним в одном лишь розовом белье.

— Я про вот это. — Она плавно, не спеша повернулась вокруг своей оси, давая ему возможность рассмотреть все в деталях, включая татуировку на ягодице в виде сердца из колючей проволоки. Завершив круг, она замерла перед ним; кожа моментально покрылась мурашками от прохладного воздуха.

На долю секунды Антон оцепенел, и по ее спине пробежал ледяной холодок. Неужели просчиталась? Неужели сейчас сгорит со стыда?

Он отложил геймпад в сторону, поднялся на ноги и улыбнулся.

— О да, мне нравится, — протянул он. — Очень нравится.

Глава 19

Глава 19

НАСТОЯЩЕЕ

Понедельник. Гвен передвигается по кухне как зомби — выжатая до предела, и эмоционально, и физически. Уже почти два часа дня, а она еще даже не обедала. Нужно поесть, поддержать силы, но кусок в горло не лезет.

Утром, еще до того как Барб привезла мальчиков, Гвен перерыла весь интернет в поисках советов, как сообщать маленьким детям о смерти. Все специалисты сходились в одном: говорить прямо, простыми и четкими утверждениями. Никаких эвфемизмов. Не пытаться увильнуть от горькой правды.

Возможно, она оттянула бы этот момент еще немного, но близнецы, едва переступив порог, сразу прибежали к ней в спальню с вопросами: где Антон и почему они в понедельник не в школе.

Она села на кровать и жестом подозвала Джорджа сесть рядом, пока Рафи свернулся калачиком на полу в обнимку с Сабабой.

«Мне очень тяжело говорить это. Вы, наверное, заметили, что папы нет дома. Произошел несчастный случай. Папа умер. Он больше не вернется».

Никакие статьи в сети не могли подготовить ее к той первобытной реакции, которая вырвалась из ее сыновей. Не просто слезы, а утробный, дикий вой, какой издает раненый зверь. Рафи уткнулся лицом в шерсть собаки, наотрез отказываясь поднимать глаза, а Джордж забрался к ней на колени, содрогаясь от рыданий. Слава богу, рядом была Барб. Когда Гвен сама сорвалась на плач, Барб взяла заботу обо всех троих на себя: успокаивала тихим голосом и прикладывала к разгоряченным лицам прохладные влажные полотенца.

Сейчас мальчики все еще наверху, совершенно обессиленные от пережитой бури чувств и своего горя. Она уложила их на огромной двуспальной кровати, которую они делили с Антоном, укрыла одеялом и включила их любимый мультсериал — «По ту сторону изгороди».

— Это было невыносимо, — произносит Гвен, когда Барб заходит на кухню.

— По-моему, все прошло настолько хорошо, насколько это вообще возможно. Это только начало, Гвендолин. Им нужно время, чтобы все осознать. А ты должна быть их опорой.

Гвен чувствует, как каменеют плечи. Никакая она не опора, но она хотя бы старается изо всех сил, и ей хотелось бы, чтобы это оценили. Сегодня утром она заставила себя принять душ, высушить волосы, наложить безупречный макияж и красиво одеться. Она даже вылизала кухню до приезда Барб с детьми, уничтожив все следы выходных, проведенных в запое и поедании джанкфуда.

— Для нынешних обстоятельств я, по-моему, держусь молодцом.

— Неужели? — Барб выгибает бровь, этот ее жест восхищал и пугал Гвен еще в детстве. — А это? — Барб указывает в сторону столовой. — Это ты как назовешь?

Гвен переводит взгляд вслед за материнским жестом и словно заново видит последствия вчерашней истерики.

Когда она вернулась от Эйми, ярость была обжигающе свежей.

«Le Cannu».

Антон трахал Лизу прямо у нее под носом. А эта сука еще и притворялась ее подругой.

Она откупорила бутылку вина, врубила на полную Кэрри Андервуд, сгребла все вещи Антона, какие только смогла найти, и свалила их в кучу посреди столовой. Всю его одежду, туалетные принадлежности, виниловый проигрыватель и драгоценную коллекцию пластинок — от панк-групп вродеFugazi до джаза пятидесятых с Майлзом Дэвисом и Декстером Гордоном.

Остаток ночи прошел как в тумане. Она металась из комнаты в комнату с бокалом в руке, оглушительно рыдая под гремящую музыку и выискивая любые улики, доказывающие преступления этого лживого, неверного ублюдка.

Удар пришелся глубоко — глубже, чем когда-либо в ее жизни. Унижение от очередной измены само по себе было невыносимым. Но то, что Антон переспал с ее подругой, умножило эту боль в тысячу раз. Все те моменты, когда она теряла бдительность рядом с Лизой, все случаи, когда открывала перед ней душу и показывала уязвимость, — Лиза ведь наверняка втайне посмеивалась над ней. Они смеялись над ней вдвоем? Издевались над ее наивностью?

От одной только мысли о них вместе скручивало желудок, будто ее избили. Ночью Гвен стало плохо. Ее вывернуло прямо на пол кухни. Захлебываясь слезами, она сама же оттирала эту блевотину.

Когда праведный гнев уступил место жалости к себе, она включила песню «Take Me as You Please». Под нее можно было выть в голос, не заботясь о том, насколько жалко выглядишь. Да и почему бы нет? Жизнь разлетелась на куски. Она осталась одна с двумя маленькими детьми. Муж и одна из самых близких подруг предали ее. Она свернулась на диване рядом с Сабабой, проглотила таблетку ксанакса и закрыла глаза, слушая, как трек играет по кругу, пока окончательно не провалилась в забытье.

— Я просто… я решила начать избавляться от вещей, — Гвен проходит в столовую, чтобы оценить масштабы ночного погрома. Она не помнит, как притащила сюда «Оливетти Леттера» Антона, винтажную итальянскую пишущую машинку небесно-голубого цвета, но наверняка это сделала она, потому что машинка валялась прямо поверх его зимних пальто на полу.

Барб встает и идет за ней.

— Похоже, кто-то закатил небольшую истерику. Что ж, ты имеешь на это право. Но так дела не делаются, милая. Нужно все убрать до того, как мальчики начнут задавать вопросы. — Она наклоняется и поднимает печатную машинку. — Надеюсь, ты не собиралась ее выбросить? Тебе не приходило в голову, что Джорджу и Рафи, возможно, захочется оставить хоть какую-то память об отце?

Гвен чувствует, как вспыхивают щеки. Ей так же стыдно, как в десятом классе, когда мать нашла ее дневник и узнала, что Гвен подрочила Скипу Блэндону после рождественской вечеринки в клубе. Она снова чувствует себя сопливой девчонкой, такой же эмоциональной, незрелой, безалаберной и ни на что не годной.

— Что происходит, Гвен?

— Что происходит? — Она резко оборачивается к матери, ища хоть каплю сочувствия или поддержки. — Моего мужа убили пару дней назад. — Гвен смахивает слезы. — Антон мне изменял. Ясно тебе? Он снова мне изменял, и на этот раз с моей знакомой. С соседкой.

Барб шумно втягивает воздух:

— Не с той ли садовницей? С кудрявыми волосами?

— С Эйми? Нет. Не с ней. С другой. С той самой, которая, между прочим, сидела с мальчиками. Которая тебе звонила.