Bleach: Император душ. Том 1 (СИ), стр. 78

— Способ есть, — сказал я. — У меня.

Нимая повернул ко мне голову и посмотрел долгим, недоверчивым взглядом — так смотрят на мальчишку, который вызвался поучить старого мастера его же делу.

— Очень в этом сомневаюсь, — сказал он ровно.

Я не обиделся. Протянул руку, подобрал со стола свой амулет — тот самый, что снял несколько минут назад, — и показал ему на раскрытой ладони.

— Вот это сделал я сам. Это слепок.

— Слепок твоей души, — перебил он, едва глянув. — Это я и без тебя вижу.

— Это я и без тебя знаю, — отозвался я. — Я не про душу. Я уже делал отпечаток и с тела — не с души, а именно с тела.

Сказал — и на одно короткое мгновение увидел перед собой совсем другое: тонкий шнурок на тонкой детской шее, и на нём такой же отпечаток, только не мой. Один подобный я уже отдал. Но об этом я говорить не стал.

— Видишь ли, — продолжил я, — то, что ты называешь второй силой, моим телом, я и сам в своё время научился собирать в одну точку и оставлять снаружи. И в той точке нет ни капли души — она вся, до последней крупицы, из тела. Так что снять с меня слепок именно тела можно. Не тебе — мне. А уж из готового слепка ты выкуешь что захочешь.

Старик слушал меня, и досады на его лице как не бывало. Он подался вперёд, и тот самый молодой огонь вспыхнул в нём с новой силой.

— И ты можешь такое проделать? Прямо сейчас?

— Не прямо сейчас, — отозвался я. — Но могу.

— Что тебе для этого нужно? — спросил он быстро, и видно было, что мастер в нём уже отбросил всякую осторожность и думает только о клинке. — Говори. Всё достану.

Вот тут бы мне и ответить, что мне нужно, да только я не стал торопиться. Потому что одно дело — показать старику свою силу под надёжным барьером, и совсем другое — собственными руками сделать слепок с собственного тела и отдать его в чужие руки. Слепок-то выйдет покрепче и поопаснее того, что болтался у меня на шее; и прежде чем расставаться с такой вещью, мне хотелось понять, кому я её отдаю.

— Сделать слепок я могу, — сказал я. — Но сперва ответь мне на один вопрос. С чего бы мне тебе доверять?

Нимая чуть приподнял брови, но смолчал, ожидая продолжения.

— Ты для меня — человек с улицы, — продолжил я ровно. — Сегодня вижу тебя в первый раз. Я отдам тебе слепок своего тела, отвернусь, а ты выкуешь из него меч и оставишь себе. Или поднесёшь его кому-нибудь, кому он нужнее. А чтобы я не путался под ногами и не пришёл потом спрашивать, куда подевалось моё, — шепнёшь словечко в Совет сорока шести или этим, из второго отряда. И всё, дальше тебе и пальцем шевелить не придётся: меня сгноят в гнезде личинок или сделают что похуже, а готовый клинок преспокойно останется у тебя. Чисто и удобно. Так с чего мне верить, что ты так не поступишь?

Пока я говорил, благодушие на лице старика медленно сходило на нет. К концу моей речи оно пропало вовсе, а само лицо застыло и сделалось твёрдым, как камень. Я насторожился, готовясь к чему угодно: к гневу, к обиде, к тому, что барьер вокруг нас вспыхнет уже не для защиты. К чему я точно не был готов — так это к тому, что случилось.

Нимая запрокинул голову и оглушительно расхохотался.

Смеялся он от души, гулко, утробно, тряся плечами, будто я отколол лучшую шутку, какую он слышал за последнюю сотню лет. Я сидел и ждал, пока это кончится, и, признаться, чувствовал себя довольно глупо.

Наконец он унялся, утёр выступившие от смеха слёзы тыльной стороной ладони и поглядел на меня уже без всякого камня на лице — скорее с весёлым удивлением.

— Ты уж не серчай, — выговорил он, всё ещё отдуваясь. — Просто я тысячу лет не слыхал вопроса глупее и нелепее этого. Понимай ты хоть самую малость в том, как куются мечи, — нипочём бы такого не спросил.

Я приподнял одну бровь. Потом, поскольку он не спешил объясняться, приподнял и вторую.

Нимая кашлянул в кулак, прочищая горло, и заговорил уже серьёзнее.

— Вопрос твой, положим, в чём-то и уместен, — сказал он. — Видишь меня впервые, оснований доверять у тебя и впрямь нет, тут я не спорю. Да только меч, выкованный под одного человека, под его силу и его руку, другому без толку. Отдай я его кому угодно ещё — он растеряет почти всё, ради чего его стоило ковать, и станет дорогой железкой, не более. А я ведь не зря зовусь отцом занпакто. Загубить собственное детище, выковать его лишь затем, чтобы оно зачахло в чужой руке, — на такое кощунство я не пойду никогда. Так что себе твой меч брать мне резона нет: он бы и в моих руках был мёртв.

Это я понял сразу и поверил без труда — оно сходилось со всем, что я и сам успел разузнать про занпакто. Оставалось второе.

— Это про меч, — сказал я. — А Совет и второй отряд?

Нимая только пожал плечами, словно я спросил какую-то ерунду.

— А им-то я с какой стати стану что-то докладывать? — отозвался он. — Я не из тех, кто бегает с доносами. Моя организация в ваши свары не лезет — ни в политику вашу, ни в войны, ни в то, кто там кого нынче казнит в Сейрейтее. Нам до этого дела нет. А до тебя — и подавно.

Я молчал, разглядывая его лицо, и обдумывал услышанное. Складно. И, главное, верно — там, где я мог проверить, всё совпадало, а там, где проверить не мог, мне попросту незачем было ловить его на слове. Человек, который смеётся над твоим недоверием вместо того, чтобы убеждать тебя в своей честности, обыкновенно честен и есть.

— Хорошо, — сказал я наконец. — Ты меня убедил.

Слово вышло само, и я только потом заметил, что перешёл на «ты». Что ж, так оно было и вернее: мы тут с ним сидели не студент с мастером, а двое, каждый из которых стоил многих, и оба это уже поняли.

— Стало быть, по рукам, — кивнул Нимая. — Что тебе нужно, чтобы сделать слепок?

Я обвёл взглядом светящиеся знаки, которыми были испещрены стены кабинета.

— Для начала скажи, — проговорил я, кивнув на них. — Такую же глухую завесу, как эта, ты можешь поставить не только здесь? И надолго?

— А сколько надо? — ответил он вопросом на вопрос.

Я прикинул. Работа предстояла небыстрая и не из тех, что делаются на людях; и после неё я какое-то время буду не молодец, а выжатая досуха тряпка — это я знал по себе и закладывал заранее.

— Мне понадобится тихий, закрытый угол, куда никто не сунется, — сказал я. — На несколько недель.

Нимая хлопнул в ладоши и поднялся из-за стола.

— Будет тебе угол, — обронил он. — Считай, уже есть.

Угол он мне выправил такой, что иной бы за него душу заложил. Не каморку при Академии, как я было подумал, а целый коттедж в первых районах Руконгая — из тех богатых окраин, где улицы метут дважды на дню, а к воротам не подходит всякий сброд. Стены его были обведены той же глухой вязью, что и кабинет, в котором мы говорили: что бы я ни творил внутри, наружу не должно было просочиться ни искры, — а большего мне и не требовалось. Откуда и по какому слову у меня вдруг взялся отпуск на три недели, я выяснять не стал; в Академии меня отпустили без единого вопроса, будто так и надо, и одно это говорило, кто за моей спиной хлопотал. Поселили меня там с прислугой, кормили, поили, стелили мягко и не докучали — словом, дали именно то, что я просил.

Сама работа заняла у меня две недели. Дело это тонкое и неспешное, рассказывать тут особо нечего, да и не стану; скажу только, что собрать собственное тело в одну плотную каплю и вынуть её наружу — забава не из дешёвых. К концу второй недели слепок был готов, а я был никакой: океан во мне просел и потускнел, раны, которые я сам себе нанёс ради дела, заживали туго и медленно, и пару дней я просто лежал пластом, давая всему этому затянуться. Знал, на что иду, потому и просил недели, а не дни.

Готовый слепок я уложил в шкатулку, которую Нимая прислал заранее, — резную, тяжёлую, изнутри сплошь покрытую тонкой вязью знаков. Стоило мне опустить туда каплю и закрыть крышку, как тяжёлое свечение, бившее от неё, разом унялось, точно его и не было: эта шкатулка глушила всё наглухо, не хуже моей собственной маски. На другое утро пришёл молчаливый слуга, забрал ларец, поклонился и унёс — а я остался догуливать свою неделю в тишине, отъедаться и приходить в себя.