Bleach: Император душ. Том 1 (СИ), стр. 73

Господи, думал я, кивая и отвечая ни о чём. Дитя. Чистое дитя.

Я за свои жизни повидал женщин, которые такими разговорами вынимали из мужчин военные тайны вместе с душой. Профессионалок, у которых каждый взгляд стоил денег и каждая пауза была выверена до вдоха. На их фоне девочка рядом со мной выглядела как первоклассница, читающая стихи на табуретке: всё выучила, всё помнит — и ничего живого. Её отправили работать, не научив работать. Дали урок, велели сдать — и она сдавала, честно, старательно, по пунктам, сбиваясь и краснея на каждой сбивке.

Злиться на это было невозможно. Умиляться — сколько угодно.

А один раз из-под выученного проглянуло живое. Я в очередной раз ушёл от вопроса — издалека, мол, бывал там и сям, — и она вдруг забыла улыбнуться по счёту. Посмотрела на меня прямо, по-настоящему, и спросила совсем не по уроку:

— Вам ведь смешно сейчас, да?

И сама испугалась, что спросила.

Вот тут она мне понравилась. Не та, выученная, со свитком вверх ногами, — а эта, на секунду настоящая, с досадой в голосе. Живая девочка, которая видит, что у неё не выходит, и которой это надоело.

— Нет, — сказал я. И не соврал ни словом: — Мне давно не было так приятно беседовать.

Она моргнула, не зная, куда это положить. Решила не разбирать — собрала свои свитки, оба, поклонилась ровно настолько, насколько положено, и ушла, ни разу не позволив спине дрогнуть.

А я остался сидеть над Эйдзо и думал.

Кучики. Вот и первый ход от больших. Не управляющий с предложением, не приглашение в дом, не серьёзный разговор в кабинете — девочка со свитком, румянцем и заученными вопросами. Самый осторожный ход из всех возможных: и не ход вроде бы вовсе, а так, студентка любопытствует. Всегда можно сделать вид, что ничего и не было.

Зачем именно она — гадать можно было до утра. Прощупать. Приручить. А может, и дальше: в старых домах сильную кровь не нанимают — её вводят в семью, и девочки для этого подходят лучше управляющих. Может, так. Может, эдак. Спрошу — соврут.

Я свернул Эйдзо и пошёл к себе.

Что ж. Сам фонил — сам и принимай гостей.

У себя я сел подбивать итоги.

Привычка старая: кончился день — посчитай, что он тебе принёс. В Руконгае я считал брёвна и мешки, тут счёт пошёл потоньше.

Считал я вот что.

Сенсея нам заменили в тот же день — без объяснений, тихо, как тут делается всё. Дзандзюцу теперь вёл старик, который обычно занимался старшими группами. А про прежнего я походя расспросил старшекурсников — кто таков, давно ли учит. И услышал занятное: никто его толком не знал. Появился в Академии в этом году. Раньше его здесь не видели.

В этом году. Аккурат к моему набору.

Может, совпадение. Молодых наставников нанимают каждый год, кто-то из них дурак — дело житейское. Но уж больно складно легло одно к одному. Новый сенсей, который с первого взгляда невзлюбил самого приметного новичка. Который вызвал его на третьем занятии и бил на слом, без скидок, на глазах у всего строя. И наблюдатели — те, что пасут меня с первых дней, — которые именно в тот момент подались вперёд и смотрели так, будто ради этого и сидели.

Если сложить, выходило похоже на проверку. Не мастерства — какое мастерство на третьем занятии. Выдержки. Стоит некто с силой капитанской меры, и никто не знает, есть ли у этой силы голова. Дёрни его прилюдно, ударь всерьёз, дай законный повод — и смотри. Сорвётся, изувечит — значит, зверь, и говорить с ним надо как со зверем. Сдержится — значит, с ним можно говорить.

Я сдержался. Пара оплеух и поклон — мягче некуда, хоть по дворянским меркам, хоть по казарменным. Если это был экзамен — я его сдал. Если не было — проучил дурака. Тоже не убыток.

А наверняка я не знал и знать не мог. И ладно. Я давно не путаю «складно выходит» и «так и было» — на этой путанице горят люди поумнее меня.

Дальше по счёту шла девочка.

Тут и считать было нечего, всё на виду: большие дома присмотрелись, прикинули — и сделали первый ход. Осторожный, мягкий, с возможностью всё отыграть назад. Девочка со свитком — это не предложение. Это вопрос: а поговорить с тобой вообще можно?

Можно, можно. Говорите. Я даже отвечать буду — ни о чём, зато вежливо.

И вот что выходило по итогам, если совсем честно. Две недели в Академии — а вокруг меня уже: дворянский молодняк со своими услугами, слежка на полный день, странный сенсей с очень удобной злостью и Кучики со своей девочкой. Густовато для тихого студента.

А ведь я сюда шёл за неприметностью. Серым мальчишкой из толпы, помните такого? Тихо отучиться, тихо взять своё, тихо уйти.

Смех один.

И винить, кроме себя, некого — вот что главное. Это я выставил на экзамене силу капитанской меры. Сам, своими руками, по собственной дури. Выставил бы в десять раз меньше — жил бы тише воды. Ни слежки, ни лишних уроков, ни девочек. Но — выставил.

Значит, так тому и быть. Будут щупать — пусть щупают. Будут слать девочек — буду беседовать. Будут устраивать проверки — буду сдавать. Терпеливо, вежливо, с улыбкой. Сам заварил — сам и хлебай. И нечего морщиться, что горячо.

Я задул лампу и лёг.

За стеной было тихо. Академия спала — вся, кроме тех, кому положено не спать.

Спокойной ночи, ребята. Завтра будет длинный день.

Глава 18

От автора: AU — часть канона изменена сознательно, не по незнанию, так что «это не канон» в комментариях можно не писать, я в курсе. И простите за долгую паузу и короткую главу: был в командировке, времени на фанфик почти не оставалось. Спасибо, что дождались.

Стратегическая ракета — вот кем хорошо быть. Тебя стерегут, тебя делят, на тебя молятся — и боятся дохнуть в твою сторону.

Я лежал на пледе, закинув руку за голову, и лениво катал эту мысль — просто так, ни к чему. День был из тех, ради которых стоит помереть пару раз: солнце сквозь листву, трава нагрелась, рядом чай. Чай, правда, я проворонил — заслушался, и он остыл. Не жалко. Жасминовый, зелёный, его и холодным пить можно, а слушал я того, ради чего чай и стынет.

Орудзи играл.

Он сидел напротив, подобрав ноги, и вёл что-то долгое и светлое на своей дудке — длинной, поперечной, в семь ладов. Как зовётся, я не помнил, хоть убей. Орудзи мне говорил, и не раз — раза три, кажется, с тем тихим удовольствием, с каким человек называет дорогую ему вещь. А у меня не задержалось. Память у меня такая: важное держит намертво, а пустяки вымывает начисто. Видно, и впрямь старик во мне просыпается — ворчит, что незачем помнить, как у соседской дудки имя.

Имя и ни к чему. А вот играл Орудзи так, что у меня по рукам шла мелкая дрожь — не от холода, от музыки. Два года я прожил без единой ноты, в Руконгае не до песен, и сам не знал, до чего изголодался, пока не услышал вот это за стеной в первый раз. С того и сошлись. Сперва полез к нему из-за музыки — а после оказалось, что и человек он простой, незлой, без второго дна. Среди здешней знати редкая находка.

Аямэ ему подыгрывала.

Девочка из Кучики сидела чуть в стороне, прямая, как ей и положено, и перебирала струны на своей трёхструнке — название я и тут не держал, обзывал про себя по-свойски и помалкивал, чтоб не позориться. Играла она ровно, по нотам, без особого огня — но за Орудзи шла след в след, не сбивалась, и этого было довольно. В паузах между вещами ставила инструмент на колени, отпивала чай мелкими глотками и роняла иногда строчку-другую старых стихов — негромко, будто не нам, а так, в воздух.

А теперь — почему ракета.

Штука простая. Сила во мне такая, что добром не кончится, если обойтись с ней сдуру. Я это знаю, и они это видят — те, кто меня сюда впустил и теперь приглядывает. Большая мощь всем нужна: каждый рад прибрать её к рукам и приставить к делу. Но никто, если не дурак, не захочет, чтобы досталась она тому, за кого поручиться нельзя.