Bleach: Император душ. Том 1 (СИ), стр. 72

А этому полагалось быть дикарём с окраин, который три дня как узнал, с какой стороны у меча рукоять.

Улыбка сходила с лица сенсея медленно, удар за ударом. И чем меньше её оставалось, тем злее он бил.

Скучно мне стало на пятом ударе.

Бил он хорошо, не отнять. Школа за ударами стояла настоящая, многолетняя: связки чистые, переходы грамотные, ноги работают. По здешним меркам — мастер, и не из последних. Лет через двести, если бы тянул лямку и не дурил, вышел бы из него толк.

Но читался он, как букварь.

Каждый удар он готовил лицом. Глаза — туда, куда сейчас пойдёт боккэн. Плечо — за полвдоха до замаха. К пятому удару я уже не следил за его деревяшкой, незачем было: он сам всё рассказывал, заранее и подробно. Бей он хоть вдвое быстрее — не поменялось бы ничего. Телеграф остаётся телеграфом, на какой скорости ни стучи.

И вот что было любопытно: скидок на новичка он не делал. Совсем. Бил в полную силу, в сустав, в горло, на слом. В учебном зале, на третьем занятии, при всём строе. Не успей я — и лежать бы новичку с пробитой головой. Видимо, так и было задумано: не убить, понятно, но уронить — больно и некрасиво. Чтоб запомнили все.

Ну что ж. Урок так урок. Только давать его буду я.

Одно я решил сразу, ещё до того, как сменил стойку: калечить нельзя. Хоть руки и чесались, врать не буду. Но он тут не сам по себе — он преподаватель Академии. За ним должность, а за должностью кто-то, кто его на неё ставил. Покалечь я его — пойдут вопросы, комиссии, разбирательства, и весь мой план тихой учёбы накроется из-за одного дурака с амбициями. Нет уж. Пара оплеух. Обидных, прилюдных, чтобы дошло и до него, и до зрителей. И хватит с него.

Я перестал отступать.

Его боккэн пошёл сверху — я шагнул внутрь удара, под замах, и хлопнул его по пальцам. Несильно. Оплеуха, не удар. Он отдёрнул руку, перехватил, отскочил — быстро, грамотно: школа сработала раньше головы. По глазам было видно — ещё не понял. Решил, случайность.

Я дал ему замахнуться ещё раз. Шагнул внутрь. Хлопнул по тем же пальцам.

Вот теперь понял.

Дальше я просто пошёл вперёд.

Ничего хитрого я не делал. Шаг — и я в его дистанции. Он отбил, отступил. Шаг — я снова в ней. Хлопок по предплечью. По плечу. Плашмя по рёбрам — звонко, на весь зал. Я не бил, я отвешивал оплеухи, размеренно и буднично: за искусство — раз, за горло на третьем занятии — два, за улыбочку — три.

Школа его сыпалась на глазах. Связки ударов рассыпались, ноги стали врать, замах пошёл от злости, а не от головы — а злость в мечах плохой советчик, хуже только страх. Страх подошёл следом.

И тогда он прыгнул в сюнпо.

Воздух хлопнул, сенсей исчез — для всего зала. Сзади-слева, на выдохе, с разворота в шею: красиво, ничего не скажешь, последний козырь, и не из дешёвых. Для здешнего новичка — смерть или позор.

Беда его была в том, что двигался он быстро, а решал — медленно. Куда он выйдет из шага, я знал раньше, чем он туда вышел: тело его кричало об этом, как и прежде, только теперь громче и с перепугу. Я даже поворачиваться толком не стал. Отклонился, пропустил его боккэн мимо уха и ударил рукоятью снизу в запястье — коротко.

Деревяшка его взлетела под потолок.

Пока она крутилась в воздухе, он дёрнулся за ней — рефлекс, последнее, что осталось от его школы. Не успел. Мой боккэн лёг ему на шею раньше, плашмя, мягко. Так и замерли: я с деревяшкой у его горла, он — с пустыми руками и задранным подбородком.

Сзади грохнулся об пол его боккэн — и в зале стало очень тихо.

— Спасибо за урок, сенсей, — сказал я и опустил боккэн. Поклонился. — Очень поучительно.

И пошёл на своё место в строю.

А вот что было в этом всём по-настоящему интересно — так это не сенсей.

Сенсея я выкинул из головы раньше, чем дошёл до своего места. А вот чужое внимание — то самое, ровное, поставленное, что пасло меня с первых дней, — выкинуть не вышло. Потому что в тот момент, когда я перестал отступать и пошёл вперёд, оно изменилось.

Подалось.

Не знаю, как сказать точнее. Чутьё моё — не глаза: кто смотрит, я не вижу, я чую, как смотрят. До того дня смотрели ровно, издали, вполглаза — так дежурный смотрит на ворота, в которые никто не ломится. А тут — будто разом подались вперёд. Внимание сгустилось, подобралось, впилось. Пока я гонял сенсея по залу, за мной следили так, как следят за тем, ради чего сидели в засаде.

Бой кончился — и оно отхлынуло. Снова ровное, снова издали. Дежурное.

Я встал в строй, опустил боккэн и подумал: занятно. Очень занятно.

Думать дальше не стал. Не время и не место: вокруг строй, впереди урок, а такие мысли любят тишину. Отложил на потом.

В зале никто не дышал. Я — точно нет.

Сенсей стоял посреди зала с пустыми руками. Целый, на ногах — ни крови, ни увечий, даже кимоно не порвано. Его просто отшлёпали. Прилюдно, неторопливо, звонко — как зарвавшегося мальчишку, и от этого было страшнее, чем от любой крови. Кровь — это бой. А это боем не было вовсе.

Новичок поблагодарил его за урок — за урок! — поклонился и пошёл в строй. Спокойно, тем же шагом, каким утром входил в зал. Не запыхался. Не вспотел. На лице — ничего, ровное вежливое ничего, как у слуг главной ветви.

А я смотрела на него и слышала, как у меня колотится сердце.

Потому что вот теперь до меня дошло до конца. Сила капитанского порядка — полбеды, про неё отец знал и без меня. Но эта манера боя, эта скука в каждом движении, это «спасибо за урок» — такому не учатся за три занятия. Такому и за триста лет не учатся. Перед строем только что стоял мастер — такой, каких я видела однажды в жизни. У того за плечами были четыре сотни лет.

И никто не знает, откуда взялся этот.

Вечером я села писать отцу. Письмо вышло короткое: потенциал подтверждаю, начинаю сближение. Я перечитала его три раза, запечатала и долго сидела над ним, сложив руки на коленях.

Сближение. С этим.

Я подумала про девочек из боковых ветвей, которых готовили, как меня: улыбка, чай, умение нравиться. Нас натаскивали на мужчин. К нему эти уроки не подходили.

Ладно. Зайду, как учили: в библиотеке, со свитком, случайно. На других, говорят, срабатывает всегда.

Должно же сработать и с ним.

Вечерами я сидел в библиотеке. Это было лучшее место во всей Академии: тихо, свитков — горы, и никто не лезет с разговорами. Святое место, по моим меркам.

Вот туда она и пришла.

Я приметил её раньше, чем она открыла рот, — она успела трижды пройти вдоль полок. Туда — с пустыми руками. Обратно — со свитком. Снова туда — уже с двумя, и оба, судя по тому, как она их несла, были ей нужны, как рыбе зонтик.

А я её знал. В лицо и по разговорам — в группе она была вторая, о ком крыло говорило почти столько же, сколько обо мне. Девочка из Кучики. Боковая ветвь — но Кучики есть Кучики: эту фамилию здесь произносят на полтона ниже остальных слов.

И до того вечера эта фамилия ко мне не подходила и близко.

— Простите… — Голос у неё оказался ровный, поставленный, и сорвался он только на втором слове. — Этот свиток… вы ведь читаете Эйдзо? Третий том?

Я читал Эйдзо. Третий том лежал у меня под рукой — и со стороны узнать его было нельзя: свиток как свиток, ярлыком вниз. То есть она знала, что я его взял. Поинтересовалась заранее.

— Читаю, — сказал я. — Нужен?

— Нет! То есть… — Она сбилась, поправила рукав, хотя рукав был в порядке. — То есть да, но это не срочно. Я просто… удивилась. Его редко берут. Он считается сложным.

Села она через одно место от меня — не спросив, но и не вплотную: ровно на той черте, где приличие ещё цело, а разговор уже возможен. Расчёт верный. Кто-то её этому учил, и учил неплохо. Вот только исполнение…

Исполнение было — чистое золото.

Она сидела неестественно прямо, держала свиток вверх ногами первые полминуты — потом заметила, перевернула, и уши у неё порозовели. Улыбалась по счёту: подняла глаза — улыбка, опустила. Подняла — улыбка. Каждый вопрос был подводкой, и подводку было видно за версту: а откуда вы, а правда ли вы издалека, а какие науки вам ближе, а трудно ли вам тут, среди… — тут она запнулась и не сказала «среди нас», но я услышал.