Bleach: Император душ. Том 1 (СИ), стр. 71

У меня было ровно наоборот.

Я сложил руки, как показывали, произнёс короткую формулу — и постарался отмерить самую малость. Каплю. Донце капли. А связывание сошло с ладоней, дошло до столба — и столб с сухим треском переломился пополам, будто его не стянули, а ударили обухом.

В зале стало тихо.

— Сигиллит. — Преподаватель смотрел на обломок, потом на меня, и в глазах у него была не злость, а тихая озадаченность. — Связывание держит. Оно не бьёт. Меньше силы. Гораздо меньше.

Я кивнул и попробовал ещё. Меньше — это легко сказать. Сила во мне не привыкла к таким наперсткам; она шла потоком, и я зажимал поток до тонкой струйки, и всё равно для первого круга струйка эта была слишком полноводной. Связал второй столб так бережно, будто пеленал младенца, — он выдержал. Но я успел вспотеть не от усилия, а от того, как старательно я это усилие сдерживал. Смех да и только: вся группа выгребала себя досуха, чтобы дотянуть до нормы, а я обливался потом, лишь бы до нормы не дотянуться.

Учитель кидо после этого приглядывал за мной по-особому. Не злобно — настороженно, как приглядывается мастер к инструменту, который мощнее, чем удобно, и того гляди пойдёт трещиной не там, где надо.

И не он один приглядывал.

И ещё одно я распробовал не сразу: как на меня тут смотрят.

Я ведь ещё ничего не показал. Ни силы в деле, ни нрава — хожу на занятия, ем, сплю. А вокруг меня уже стояла тихая зона почтения: голоса при мне ниже, поклоны глубже, чем положено новичку без известного дома. Тело моё держало спину само, по старой памяти, — а здешние такое читают сходу, их этому с пелёнок учат.

После занятий ко мне подходили. Не запросто подходили — бочком, с поклоном, выждав момент. Сыновья и дочери небогатых дворянских семей. Заговаривали о погоде, о кормёжке, нахваливали зал — а потом, кругами, осторожно, к делу. Откуда я. Кого знаю в столице. Что думаю делать после выпуска. И непременно ввернуть, будто к слову пришлось, чем хорош их дом: связи, земли, родня при должностях.

Прибрать меня к рукам никто из них и не мечтал — не их это полёт, и они это понимали лучше меня. Расчёт у них был длиннее и честнее: вот идёт наверх человек, и пока он ещё студент, пока ничей, — успеть оказаться полезным. Угодить сейчас, чтобы потом, когда поднимется, был должок. Я их не виню. На их месте я бы рассуждал точно так же.

Я отвечал. Помногу и ни о чём. Улыбался, кивал, ронял что-нибудь уклончивое — и человек уходил с полной пригоршней тумана. Откуда я? Издалека. Какие планы? Поглядим. К кому пристану? А вот это славный вопрос. Чем меньше я отвечал, тем загадочней становился, и тем плотней вокруг меня вились. Меня устраивало. Пусть гадают.

А ещё — и это было поинтереснее всей этой возни — за мной приглядывали те, кого я не видел.

Маска глушила фон, не чутьё. Сенсорика работала сама, как слух. И время от времени этот слух ловил чужое внимание — ровное, терпеливое, без суеты. Не однокашник, что косится через плечо. Кто-то поставленный. Кто-то, кому велели смотреть и не лезть. Таких я насчитывал то одного, то двух, в разные дни разных, и держались они умело — не будь я по силе выше любого в этих стенах, не различил бы их вовсе.

Крупные дома пока молчали. Ни заходов, ни подсылов — только это ровное чужое внимание издали. Приглядываются, прикинул я. Не торопятся. Большие игроки не суют руку в воду, не промерив глубины. А меня они пока не промерили.

С мечом нас до того дня всерьёз не трогали. Так, разминка: стойки, шаги, как держать боккэн, чтоб не отбить себе пальцы. Вёл это всё молодой сенсей — жилистый, быстрый, с поставленным голосом. И вот он-то меня невзлюбил.

Я заметил это сразу, на первом же занятии. Так смотрят на чужую вещь, которую поставили в твою комнату, тебя не спросив. Чем я ему не угодил — понятия не имею. Стоял в общем строю, махал деревяшкой по счёту, как все, вопросов не задавал. А он, проходя вдоль строя, всякий раз цеплял меня взглядом, и взгляд этот был нехороший.

Ну, невзлюбил и невзлюбил. Я за свои жизни побыл нелюбимым у стольких людей, что одним больше — не убыток.

А на третьем занятии он меня вызвал.

— Сегодня, — сказал он, прохаживаясь перед строем, — я покажу вам, что такое настоящее искусство меча. Не стойки. Не счёт. Искусство. — Он остановился. — Для этого мне нужен противник покрепче. Сигиллит. Выходи.

Я поднял брови. Из всего строя — новичка, который три занятия как держит деревяшку? Для показа мастерства берут старшего ученика или второго наставника — это везде так, в любом зале любого мира. Но спорить я не стал. Велели выйти — вышел. Встал напротив, поклонился, как учили.

И тут он улыбнулся.

Вот эта улыбочка мне всё и рассказала. Я таких видел тысячи — на сотне лиц, в десятке миров, и значат они всегда одно. Так улыбается человек, который уже выиграл. Ещё не побеждает — а уже смакует твоё поражение, заранее и не торопясь.

И картинка сложилась сама, простая как мычание. Стоит здоровенный новичок, силы немерено — об этом гудит вся Академия. А умения откуда? Три занятия деревяшкой по счёту. Отделай такого прилюдно, красиво, по всем правилам искусства — и вот тебе авторитет на годы вперёд, дёшево и сердито. Сильных бить выгодно. Особенно если сильный не умеет драться.

Догадка, не более. В голову к нему я не лазил. Но улыбочка была уж больно разговорчивая.

Не люблю таких. К дуракам, к гордецам, к карьеристам отношусь спокойно — навидался, привык, люди как люди. А вот тех, кто самоутверждается об того, кто ответить не может, — не люблю. Старая зарубка, ещё с первой жизни. За тысячу лет не стёрлась.

— К бою, — скомандовал он.

Я встал в стойку. Первую, ученическую, ту, что нам ставили на разминке.

Ладно, подумал я. Поглядим, какое у тебя искусство.

Когда сенсей вызвал его, я подумала: вот оно. Сейчас я увижу то, о чём должна буду писать домой.

Соберись, сказала я себе. Смотри внимательно. Запоминай.

Они поклонились друг другу, и я успела заметить, как сенсей улыбается. Нехорошо, не по-учительски. Я видела такие улыбки дома, на чаепитиях со старшими: так улыбается взрослый, который уже всё решил про собеседника, — а собеседник ещё нет.

— Бой!

Сенсей сорвался с места так, что я не увидела первого шага. Только что стоял — и уже там, рядом с новичком, и боккэн идёт сбоку, в полную силу, без учебной скидки. Я выросла среди людей меча. Я знаю, как выглядит удар, которым учат, и как выглядит удар, которым бьют. Это был второй.

Кто-то в строю охнул.

А я подумала — быстро, гадко, по-выученному: покалечит. Сейчас покалечит, при всех, и всё, к чему меня готовили, кончится на третьем занятии, не начавшись. И следом — стыдно признаться — подумалось: что я напишу отцу?

Удар не дошёл.

Я не поняла, как. Не увидела. Боккэн сенсея просто оказался отбит в сторону — коротко, спокойно, как отводят ветку с дороги. Новичок не сдвинулся с места. Стоял в своей ученической стойке, ровно, будто всё ещё ждал начала.

Сенсей ударил снова. Серией — три, четыре, пять, я сбилась: удары сыпались чаще, чем я успевала считать. Сверху, сбоку, в колено, в горло. Так не бьют на показах. Так бьют, когда хотят сломать.

И всё уходило в пустоту.

Он не защищался — вот что было непонятно. Не так, как защищаются: без напряжения, без стойки на отбив, без того короткого сжатия всем телом, которое бывает у каждого, кто принимает удар. Он просто всякий раз оказывался чуть не там, куда били, а его деревяшка — ровно там, где надо. Сдвинется на пол-ладони, на четверть шага — и всё. Будто он этот бой уже видел и теперь лениво пересматривал.

Я почувствовала, как холодеют пальцы.

Потому что поняла, на что это похоже. Один раз в жизни я видела такое — маленькой, дома: старший мастер меча главной ветви разминался с тремя слугами-фехтовальщиками разом. Им было тяжело. Ему было скучно.

Вот это было сейчас. Только тому мастеру — четыре сотни лет.