Bleach: Император душ. Том 1 (СИ), стр. 58

За спиной оставался крепкий, надёжный форпост, способный полностью себя обеспечить. А всё, что мы могли взять для новой стройки, уже было погружено. Пора.

Я повернулся спиной к дому и прибавил шаг.

POV

Кудо Дзэнсабуро всей душой ненавидел дальний Руконгай.

Он презирал здешнюю въедливую пыль, тупые крестьянские хари, покосившиеся лачуги и неистребимый, удушливый запах гнилых тряпок, кислой капусты и вечного, застарелого страха. Ненавидел даже местную выпивку: дешёвое пойло жгло язык, оставляло на губах мерзкую кислинку и било в шальную голову не весело, а как-то тупо, обухом.

По уставу Готея-13 именно Одиннадцатый отряд отвечал за надзор и порядок на этих Богом забытых окраинах — просто потому, что дерьма и проблем здесь всегда водилось больше, чем зубов у местного нищего. Когда у руля отряда стоял настоящий, лютый капитан, дальние районы дышали через раз, банды сидели тише мышей, а Пустых вырезали ещё на подлёте. Но стоило верхушке отряда прогнить, как бардак, точно лесной пожар, мгновенно расползался сверху вниз. Сначала он заражал подчиненных, превращая боевых шинигами в ленивых, озлобленных псов, а затем пожирал и подконтрольные территории. Отребье переставало бояться, порядок рушился, а офицеры спивались в глуши, вымещая злость на беззащитных крестьянах.

Кудо Дзэнсабуро был ярким маркером этого пожара. Двадцатый офицер Одиннадцатого отряда, сосланный в эту дыру за то, что в Сейрейтее повздорил с тыловой гнидой, имеющей волосатую лапу в Совете 46. Вместо хорошей, честной драки его задушили бумажками и отправили «инспектировать окраины». От удушающей скуки и отсутствия достойных врагов Кудо медленно зверел.

— Меня! — Кудо яростно ткнул полупустым стаканом в физиономию ближайшего подчинённого, щедро плеснув мутной сивухой на стол. — Он меня отправил в этот гадюшник! Не рядового недоноска. Самого Дзэнсабуро-сама!

Стакан в его пальцах опасно качнулся. Остатки алкоголя пролились прямо на грязные объедки, размачивая капустные листы и стекая между обглоданными костями.

Рядовые шинигами, сидевшие за столом в доме старосты, благоразумно помалкивали. Атмосфера в комнате была вязкой, душной. Повсюду пахло гарью и кислым вином. Староста деревни попытался было вякать про законы Руконгая и присылаемые налоги, но Кудо, презиравший слабость во всех её проявлениях, просто лениво и брезгливо, одним ленивым движением пришиб старика прямо на месте, даже не замедляя шага. В 11-м отряде уважали силу: если на тебя прут — хватай нож и дерись. А этот слизняк подставил шею и скулил. Мерзость.

— Жирный боров, — процедил Кудо, вспоминания своего капитана и с размаху припечатав дно стакана к столешнице. — «Проверить», видите ли… Проверить, куда это люди пропадают! Почему местные банды больше не лезут грабить средние районы! Как будто Дзэнсабуро-сама нанимался считать вшивых нищих по головам! Раньше всё было просто и понятно. Здесь дохнут, там бегут, в канаве режут друг друга. Нормальный, веками заведённый порядок. А теперь, поглядите-ка, тишина у них! Слухи плодятся, как мухи на трупе.

Кудо замолчал, собираясь налить ещё, но в этот момент хлипкая входная дверь с грохотом отворилась.

В дом торопливо вошёл Хирасаки — один из рядовых патруля. Он был разгорячён, а на его лице блуждала странная, шальная ухмылка.

— Кудо-сама! — прямо с порога выдохнул он, почтительно, но быстро склонившись. — Вытрясли-таки из местных. Нашли зацепку по вашему приказу.

Кудо медленно опустил кувшин, и его глаза сузились. Охотничий инстинкт бойца 11-го отряда сработал мгновенно, временно разогнав хмель.

— Говори, — коротко бросил офицер. — Только без бабских соплей. Коротко.

— Людишки из этих краёв не дохнут и не прячутся, Кудо-сама. Они уходят. Целыми посёлками снимаются и валят на восток, по старой насыпи. Там, говорят, город вырос.

Кудо презрительно фыркнул, вальяжно откинувшись на спинку шаткого стула:

— Город? В восьмидесятых районах? Не смеши мои седины, Хирасаки. Здесь из строительных материалов только сушёный навоз и кости.

— Местные зовут его Золотым городом, — ничуть не смутился рядовой, сделав шаг ближе к столу. — И болтают такое, от чего уши в трубочку сворачиваются. Мол, стены там стоят из чистого, живого света. И Пустые, которые на этот свет лезут, сгорают заживо, даже к воротам не прикоснувшись. Кто туда уходит — назад не возвращается, потому что там всем дают жильё, еду и работу.

Смех в комнате утих окончательно. Рядовые шинигами переглянулись. Стены из света, способные сжигать Пустых без участия проводников душ, пахли либо опасной ересью, либо очень серьёзной силой. А Одиннадцатый отряд шёл на запах силы, как акула на кровь.

Кудо медленно провёл кончиком языка по передним зубам. Хмурость с его лица сошла, уступив место тяжёлому, хищному оскалу. Скуку как рукой сняло.

Если слухи — бред сумасшедших крестьян, он просто выжжет этот мифический лагерь вместе со всеми беглецами просто за дерзость и пустую трату его времени. Но если там действительно кто-то окопался… Кто-то, кто возвёл стены, подчинил себе банды, заставил Пустых дохнуть и объявил дальний Руконгай своей собственностью, не спросив разрешения у Готея-13… Это был вызов. Настоящий, мясной, кровавый вызов, за который в Сейрейтее можно было вернуть себе и честное имя, и уважение.

Кудо тяжело поднялся из-за стола, и цепь на его занпакто негромко звякнула.

— Золотой город, значит, — протянул он, чувствуя, как внутри приятно заныли мышцы в предвкушении хорошей драки. — Стены из света. Ну пошли, глянем на этих светляков.

Он неторопливо пошёл к выходу, по-хозяйски перешагнув через лежащее в проходе тело старосты, и толкнул ногой дверь.

На улице по-прежнему царило мёртвое, удушливое молчание. Деревня замерла, прячась за запертыми ставнями, боясь привлечь внимание пьяных жнецов в чёрных хаори. Кудо вышел на крыльцо, глубоко вдохнул пыльный воздух окраин и уставился на восток, где за горизонтом зарождалось что-то, нарушившее привычный порядок вещей.

— Собирайте парней, — бросил Кудо через плечо, и его голос прозвучал на удивление трезво и жёстко. — Выдвигаемся прямо сейчас. Посмотрим, насколько ярко горит этот их хвалёный свет.

В глубине дома кто-то из шинигами предвкушающе, дико захохотал.

Деревня вокруг не издала ни единого звука.

Глава 14

Я узнал посёлок раньше, чем он вылез из-за бугра.

Не по дыму и не по собачьему бреху. По сетке. Два ряда изб по линейке, пакгауз с подветренной стороны, общий выгон прижат к торцу. Я сам малевал эту схему года полтора назад на обрывке скверной обёрточной бумаги, залитой чаем, пока Тамэо над ухом ныл про расход человеко-часов. И вот, извольте — бумага вросла в землю и ощетинилась колышками.

— Двенадцатый узел, господин, — доложил Ихара, идя рядом с головной телегой. — Идём с опережением. Сухой тракт сэкономил нам часа три.

Головная телега глухо стукнула осями на стыке щебня и поползла вниз, в долину. Я притормозил, пропуская караван мимо себя, и поймал то самое чувство, ради которого, если по совести, всё это и затевалось.

Работает. Зараза такая, оно работает.

Не победа — побед за сорок жизней я навидался столько, что тошнило, и все они на один вкус, как дешёвый спирт. Радость была в другом: вчера здесь была кривая чернильная сопля на салфетке, а сегодня — тёсаные брёвна, бабы сушают зерно на рогожах и матерят соседей из-за межи. Живут.

Пальцы привычно зачесались. В последней земной командировке я лет десять кромсал и заштопывал человечину в таких дырах, где про закон вспоминали только когда нужно было кого-то вздёрнуть. И умирали там чаще от тухлой воды, чем от свинца. Профессиональное слабоумие — глаз сам начал выхватывать детали: водоотводные канавы убраны от колодца, у бадей крутится пацанва без характерных для трущоб раздутых от голода и глистов арбузных животов, у двоих мужиков у поленницы — чистые тряпки на предплечьях. Намотаны туго, без бабьих узлов. Наш почерк.