Bleach: Император душ. Том 1 (СИ), стр. 59

Старый военно-полевой лекарь во мне привычно выкатил прейскурант: тиф — мимо, дизентерия — чистая вода, холера — если боги совсем отвернутся. Я мысленно ухмыльнулся. Второй год здесь, а всё ловлю себя на мысли: а болеют ли местные вообще? Тела-то тут из рейши, тесто совсем другое, чужое, и земная зараза им, по-хорошему, до одного места.

А вот пакгауз мне не понравился.

Амбар стоял не по чертежу. Какого-то чёрта его сдвинули шагов на двадцать ближе к колее, да ещё и навес размахнули шире, чем следовало. И канава, которая должна была резать низину по прямой, здесь ломалась тупым углом, огибая косогор.

— Кто переносил амбар? — спросил я, не оборачиваясь.

Ихара за спиной подобрался. У золотоглазых это заметно сразу: плечи каменеют, взгляд уходит в землю — прикидывают, за что сейчас прилетит.

— Не могу знать, господин. Местным виднее было.

Я подошёл к раскопанному углу, поглядел на срез глины, на то, как уходит водоток, и коротко заржал.

Низину-то я на бумаге зевнул. У меня в палатке была план-схема, а не живая грязь под ногами. Ливани хороший дождь — и моя прямая канава погнала бы всю жижу прямиком под нижний венец склада. А какой-то местный дед, без логарифмов и землемера, почесах репу, плюнул и пустил воду в обход. Сделал умнее дипломированного специалиста.

— Добро, — отсмеявшись, буркнул я. — Напомни Тамэо, чтоб узнал имя этого головастого. Таких надо из общей кучи вытаскивать и сажать на десяток.

Ихара со свистом выдохнул сквозь зубы, и я понял, что до этого момента он честно ждал разноса. Хорошие люди иногда пугают сильнее плохих: плохих хотя бы можно бить без долгих объяснений, а хорошие начинают заранее каяться за чужие удачные решения.

Вот ради этого и стоило возиться. Не ради брёвен и канав. Система, тварь такая, начала думать сама, без пинка сверху.

Правда, на этом благодать и кончалась. Я ведь строился не вслепую. Я слишком хорошо помнил «Блич» из своей дурацкой подростковой жизни на Земле — смотрел когда-то краем глаза этот сериал, понятия не имея, что однажды сам проснусь в теле с золотыми зрачками посреди этого бесконечного бомжатника. Я с первого дня понимал: рано или поздно эти сытые, ровные посёлки всплывут на чьём-нибудь столе в Сейрейтее. Вопрос был не в том, найдут ли нас. Вопрос — когда.

И вот тут я, похоже, обсчитался с форой. Я думал успеть нарастить мясо, обрасти связями и легализоваться до того, как какой-нибудь грамотный офицер встанет на этих холмах и прочитает по ровным дорогам чужую, слишком организованную волю. А узлы плодятся быстрее, чем мы успеваем их прикрывать. Запас прочности тает.

Я повёл плечами, сбрасывая напряжение. Ладно. Будем двигать сроки. Не сегодня.

— Погонщикам скажи — до выгона тягло не распрягать, — скомандовал я.

— Будет сделано, господин.

///

— Слышь, командир, это точно восьмидесятый район? Тут чёрт ногу сломит.

Кудо Дзэнсабуро даже зенки не повернул.

Он шёл чуть обочиной, чтобы пыль от отряда не летела в харю. Чёрная форма сидела на нём как рогожа на пугале — ворот расхристан, рукава закатаны по локоть, ладонь привычно давит на гарду занпакто. Настолько присох к железу, что без этой тяжести пальцы казались чужими. В башке после вчерашнего дешёвого саке стучали кузнецы, и каждый шаг отзывался в затылке тупой гнилой болью.

За спиной пыхтел отряд. Сброд, конечно, но мечей хватало, чтобы любая приграничная банда в этой глуши Руконгая обделалась до того, как разглядит чёрную форму.

Но здешние почему-то не суетились.

— Слышь, Михару, — негромко вякнул рядовой сзади. — Глянь на воду. Она ж течёт.

— Ну течёт. И что?

— Да ничо. Обычно в этих дырах дерьмо в канавах стоит, пока само не высохнет. А тут журчит, как в саду у казначея.

Кто-то смачно харкнул в водоток. Слюна шлёпнулась в прозрачную струю и шустро уплыла вдоль настила.

— Иизбы… — подал голос третий. — Одинаковые, зараза. Будто их по шнурку выравнивали.

Кудо резко тормознул. Шорох за спиной затих не сразу: сперва сбился шаг, потом звякнула чья-то бляха, и наступила та самая паршивая тишина, когда подчинённые понимают, что начальник сейчас будет бить.

— Разговорились? — не оборачиваясь, процедил Кудо.

Рядовой, который вякал последним, попытался сделать лицо кирпичом, но поздно. Мелочь, конечно. В Сейрейтее за такую расхлябанность старший сразу выставил бы зубы наружу. Но здесь, в этой помойке, куда Кудо сослали догнивать за старые грехи, у него просто не было настроения для уставных бесед.

Он повернулся и шагнул к парню вплотную, обдав его перегаром.

— Я спрашиваю — красиво тут, говорю? Глаз радуется?

— Никак нет, Кудо-сан…

— Заткнули пасти. Свистки прижали, зенки в землю, ноги переставляете, пока я добрый.

Отряд двинулся дальше, но воздух стал только тяжелее. Половина парней сами вылезли из таких же трущоб, из тех притонов, где умели только резать кошельки да потрошить зазевавшихся старост. Чутьё у них было звериное.

Слишком чистая дорога. Слишком ровные насыпи. Воздух не вонял тухлятиной, гарью и тем вековым, въевшимся в брёвна страхом, который обычно стоит над нищими районами. На завалинках сидели мужики — хмурые, собранные, но спины не гнули. На колени не падали. Не ломились прятать баб и мешки с крупой.

— Клейма нет, — негромко шепнул правофланговый.

— Какого ещё клейма?

— Да любого. Ни бандитских меток, ни старостовских крестов. Ничьё, выходит. А так не бывает, чтоб жирный кусок — и ничей.

И тут впереди, прямо посреди ячменного поля, мазнуло жёлтым.

Не факел, скорее как гнилушка в темноте, только ровно и густо. На толстом дубовом столбе сидел оплывший хрустальный набалдашник размером с добрый кусок соли. И всходы вокруг этого столба перли дурняком — сочные, тёмно-зелёные, без ржавчины по краям.

Кудо поднял кулак. Отряд замер.

— Это что ещё за хрень?

На меже застыли трое местных с мотыгами. Подойти боялись, но и не разбегались — зыркали из-под лобьев, сжав черенки.

Кудо сошёл с тропы, ступая по сочным стеблям. Обошёл столб по кругу, сплюнул. От камня шло странное тепло — не печное, а какое-то зудящее, будто чужая сила мелко покалывала кожу, вежливо предупреждая: «Не трогай, убьёт».

Кудо предупреждений не любил с детства.

— Камень это, Кудо-сан, — крикнул с дороги один из рядовых. — Фонит от него. Сила дурная, как от разогретого лемеха.

— Срубите эту жердь.

— А ну как рванёт?

— У тебя в башке рванёт, если через секунду клинок не достанешь.

Рядовой нехотя вылез на межу, лениво крутанул кистью. Короткий свист занпакто — и толстый дубовый столб чисто, без щепы, срезало наискось, будто гнилую соломину. Набалдашник глухо рухнул в колосья.

Кудо наступил подошвой на комель, поддел крепление носком сандалии и выковырял кристалл из гнезда. Тяжёлый, зараза, тяжелее булыжника. Грани сразу обдали пальцы ледяным ломотным холодом, а внутри стекла лениво заворочалась золотая жилка.

В этих ваших каналах силы и прочей монашеской зауми Кудо разбирался как свинья в апельсинах. В его табели о рангах существовало всего две категории: вещь можно либо пропить, либо сбыть начальству.

— В тряпку заверни, — он швырнул булыжник рябому со шрамом. — Вернёмся в казарму — отнесём головастым в Двенадцатый отряд. Очкарики за такую хреновину отвалят столько мазей и риса, что до осени из кабаков вылезать не будем.

Парни одобрительно заржали. Но как-то неуверенно.

В ту же секунду золото над полем сдохло. Сперва поблёк ближний край, потом свет со свистом втянулся обратно в обрубок, и ячмень в один миг стал просто травой — обычной, пыльной, потерявшей этот сытый лоск.

На меже баба всхлипнула, закрыв рот ладонями.

Парень помоложе шагнул было вперёд, сжимая кулаки. Смотрел на поваленный столб так, будто Кудо лично у него изо рта кусок лепёшки выдрал.

— Чего вылупился, деревня? — Кудо выразительно звякнул гардой. — Ноги в руки и пошли в посёлок. Посмотрим, кто у вас тут такой грамотный.