Bleach: Император душ. Том 1 (СИ), стр. 56

Но умение не превращалось в любовь.

Война всегда жрёт больше, чем обещает. Даже победная. Особенно победная, если победитель начинает верить, что раз выжил, значит, всё сделал правильно.

С Сейрейтеем было ещё хуже. Даже если я успею набрать силу, сопоставимую с ним. Даже если золотоокие вырастут, «примархи» появятся, города встанут сетью, а для дальнего Руконгая золотые завесы станут ближе и понятнее, чем далёкий Сейрейтей. Даже если в какой-то чудесный день я смогу ударить по старой системе и не рассыпаться под ответом…

Победителей не будет.

Без шинигами даже этому кривому, жестокому, дырявому балансу душ придёт полный и окончательный конец. Готэй 13 можно презирать за многое. Можно злиться на их слепоту. Можно заранее готовиться к тому, что однажды их мечи появятся слишком близко к моим дорогам.

Но сломать их как мешающую стену — значит ударить по механизму, который держит мир от расползания.

Плохой механизм, но работающий.

Я допил сидр, поставил кружку рядом, поправил плед на коленях и позволил креслу снова качнуться назад.

Город где-то внизу продолжал обходиться без меня. Завеса светилась, строители спали у дороги к будущему городу, золотоокие учились жить с новым весом в душе, а Хина, скорее всего, уже ходила с той самой строгой мордашкой, после которой взрослые почему-то начинали оправдываться.

Сейрейтей никуда не денется. Баланс душ тоже. Мои проблемы, как обычно, умели ждать.

Я надвинул шляпу на глаза, прикрыл веки и пробормотал:

— Ладно, как говорила Скарлетт О’Хара: я не буду думать об этом сегодня. Я подумаю об этом завтра.

Глава 13

Хина перехватила меня у самой дороги.

Я успел только опуститься на одно колено, чтобы оказаться с ней на одном уровне, как она тут же всем телом выросла передо мной и вцепилась обеими руками — намертво в грудь, будто собиралась удержать на месте не человека, а весь обоз, который уже тянулся за моей спиной по новой насыпи.

Не в рукав, не в пояс и даже не за край ладони — именно в сукно на груди, зажмурившись и уткнувшись лбом мне в плечо.

Телеги шли одна за другой. Под брезентовыми навесами лежали ящики с болтами, связки инструментов, бухты верёвок, мешки, свёрнутые полотнища, жерди, железные скобы — всё то, без чего любая новая дорога быстро превращается в обычную полосу утоптанной грязи. Люди проверяли упряжь, подтягивали канаты, переговаривались вполголоса и очень старались не смотреть в нашу сторону. Получалось не очень.

А Хина ревела так, будто я уже исчез.

— Не-э… не ухо-оди… не босай меня… я хоосая… я буду… я буду тихо… только не ту-ут…

Слова сбивались, путались и ломались на старые детские огрызки, хотя в последние месяцы она почти вычистила свою речь. Сейчас всё вернулось разом: проглоченные звуки, дрожащие окончания и отчаянная попытка вытолкнуть из себя всё и сразу, пока я не сделал шаг за заставу.

Я опустился на одно колено и прижал её к себе. Даже так приходилось сильно наклоняться, чтобы говорить ей почти на ухо. Одной рукой я придерживал её худую спину, второй — медленно, успокаивающе гладил между лопаток.

— Тише, маленькая. Я не бросаю тебя.

Она мотнула головой так резко, что растрёпанные волосы хлестнули меня по запястью.

— Босаешь! Ты уедешь! Далеко! А я тут одна!

— Ты не одна. Здесь твой дом, другие дети, Хана, Тамэо. Весь город.

— Без тебя — одна!

С этим спорить было сложно. Не потому, что она была права в обычном, взрослом понимании, а потому, что детям в такие моменты здравый смысл не требуется. Им нужно присутствие.

Я чуть крепче сжал ладонь.

— Я вернусь.

— Обесцяесь?

— Обещаю.

— Нет! — Хина снова замоталавой и вцепилась в сукно с такой силой, что побелели пальцы. — Возьми меня с собой. Я буду хоосая. Мешать не буду. Буду сидеть тихо-тихо. Я могу сама идти, честно! Я уже большая.

За моей спиной кто-то из погонщиков неловко кашлянул и тут же испуганно затих. Хороший человек. Наблюдательный. Жить хочет.

Я провёл ладонью по её спине ещё раз, намеренно замедляя движения.

— Туда, куда я иду, маленьким девочкам нельзя. Там пока слишком дико и может быть опасно. Тебе там просто нечего делать, Хина.

Она вдруг перестала всхлипывать.

Не успокоилась — просто удивилась так сильно, что плач мгновенно сбился. Девчонка отодвинулась ровно настолько, чтобы поднять на меня мокрое лицо. Нос припух и покраснел, щёки в грязных разводах, губы дрожат, но взгляд при этом стал совершенно серьёзным.

— Как это нечего?

— Вот так.

— А кто за тобой смотреть будет?

Я замер.

Вопрос был задан без тени игры. Без детской хитрости, без попытки разжалобить или устроить милую сценку на публику. Хина действительно не понимала, как взрослый, разумный человек собрался уйти туда, где опасно, без единственного существа, которое последнее время следило, чтобы он вовремя ел, спал и не засиживался над картами до состояния дохлой доски.

В её мире всё было предельно просто.

Я слишком много работал. Катастрофически мало спал. Постоянно забывал про обед. Хмурился над схемами, запасами и будущим поселением так, будто собирался прожечь их взглядом. Взрослые вокруг суетились, угодливо кивали, приносили бесконечные отчёты и уходили. Никто из них, по твёрдому мнению Хины, не справлялся с главной задачей: заставить меня вовремя остановиться.

Значит, эта обязанность ложилась на неё.

Я запрокинул голову и рассмеялся.

Смех вырвался сам — глухой, широкий, совершенно неприличный для сурового правителя, которого только что чинно провожал весь город. Кто-то из тележников испуганно застыл с поднятым кнутом. Кто-то лихорадочно принялся поправлять и без того идеальную упряжь. Порубежник у обочины поспешно опустил глаза, но его плечи предательски задрожали.

Я смеялся дольше, чем следовало. Настолько дольше, что под конец сам удивился этому чувству.

Хина, оскорблённая в лучших чувствах, насупилась и обиженно засопела мне в грудь.

Я снова прижал её к себе, гася остатки веселья.

— Да, — признал я, всё ещё чувствуя, как в груди подрагивает эхо смеха. — Об этом я как-то не подумал. Серьёзный просчёт.

Она тут же ухватилась за найденную брешь:

— Вот! Я же сказала!

— Сказала, — согласился я. — И всё равно тобой я рисковать не буду.

Хина подняла голову и посмотрела на меня так, будто я произнёс что-то технически невозможное.

— Рисковать? — она повторила это слово медленно, будто пробовала на вкус тяжелое, взрослое понятие. На припухшем носу всё еще блестела крупная слезинка.

— Наш манок защищает нас только близко от города, Хина, — мягко объяснил я, накрыв её маленькие кулачки своей ладонью. — Здесь Пустые из-за его зова ничего вокруг себя не видят и не слышат, они идут прямо к стенам. Но мы уходим очень далеко. Настолько далеко, что манок им уже не слышен.

Я чуть повернул голову, указывая взглядом на восток, туда, где горизонт тонул в серой мареве Руконгая.

— Там Пустые всё видят. Они голодные, злые и будут нападать на наши повозки. И когда начнется бой, мне придется драться, а не держать тебя за руку. Шальной камень, упавшее дерево — в бою всё ломается очень быстро. Я просто испугаюсь за тебя и не успею закрыть.

Девчонка на секунду затихла, переваривая услышанное. Но вместо того чтобы испугаться чудовищ, о которых я говорил, она упрямо насупилась, ухватившись за какую-то свою, совершенно иную логику.

— Значит… с тобой тоже опасно? — тихо, с искренним недоумением спросила она.