Bleach: Император душ. Том 1 (СИ), стр. 55

Место для второго города я выбрал примерно в двухстах километрах от первого. Ближе не стоило: манки не должны были мешать друг другу. Если зоны зова пересекутся слишком широко, получится не сеть капканов, а дурно настроенный хор, где Пустой будет метаться между двумя приманками и в итоге найдёт третью цель, которая вообще не участвовала в моих расчётах.

Торопиться я не собирался: когда в руках есть рабочая технология, слишком легко начать рисовать стрелки на карте. Здесь город. Там город. Тут дорога. Тут безопасная зона. Через десять лет — сеть, через пятьдесят — порядок, через сто — новая карта Руконгая.

На карте всё всегда выглядит послушнее, чем люди, грязь, страх и Пустые.

Поэтому второй город должен был расти постепенно. Строители идут, пока находятся в зоне нынешнего манка. Порубежники прикрывают дорогу. Запасы движутся за ними. Когда дойдут до границы, где зов начнёт слабеть, я поставлю новый периметр и запущу новый манок. После этого дорога сможет ползти дальше уже под новой защитой.

Настолько спокойно, насколько это слово вообще применимо к Руконгаю.

Новый город будет принимать людей, держать землю, стягивать Пустых, резать их у завесы и давать дорогу дальше. Но главное — он должен сделать безопаснее не только то, что окажется внутри периметра. Вокруг тоже станет легче жить.

Не полностью и не навсегда, но достаточно, чтобы караван мог идти к свету не как стадо на убой, а Пустой, вылезший из гарганты в сотне километров от города, с большой вероятностью забыл про ближайшую деревню и понёсся к месту, где его ждут злые люди с арбалетами.

Я откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. Перед внутренним зрением легко вставала карта. Не настоящая: в дальнем Руконгае с картами было примерно так же хорошо, как с безопасностью. Но я достаточно видел сам и достаточно слышал от переселенцев, чтобы складывать линии в голове.

Первый город, второй, потом третий. Дороги между ними, безопасные участки, которые постепенно соприкасаются краями, манки, настроенные так, чтобы не мешать друг другу, завесы, порубежники, золотоокие, приёмные зоны, поля, мастерские и детские дома, где ребёнок получает не только крышу, но и шанс вырасти не очередной добычей.

За несколько сотен лет можно было бы покрыть Руконгай сетью таких анклавов.

На каждый кристалл будет уходить меньше крови, форма станет устойчивее, манки — точнее, периметры — умнее. Порубежники из первой упрямой службы превратятся в традицию, а золотоокие станут не странностью, а костяком.

А за ними могли бы идти те, о ком я пока думал с ещё более кривой усмешкой.

«Примархи».

Если уж судьба выдала мне тело Императора Человечества, то, видимо, внешним сходством ограничиваться не собиралась. Сначала появились местные «космодесантники». Теперь я сидел на веранде, пил кислый сидр и обдумывал, как бы не начать выращивать собственных «примархов» духовного разлива.

Где-то в глубине памяти оригинальный Император, наверное, смотрел бы на это с выражением человека, которому хочется сказать: не повторяй моих ошибок.

Или, что хуже, с выражением человека, который уверен, что в этот раз всё точно получится.

Концепция была понятной. В отличие от простой искры, здесь не хватит крови и света. Нужна частица моего естества: крошечная, тщательно отделённая, насыщенная силой и приживлённая к душе кандидата так, чтобы она не сломала носителя и не растворилась впустую.

Такой человек со временем начнёт меняться глубже, чем золотоокие. Будет перенимать от меня не только силу. Отпечаток пойдёт в душу, в реакцию, в способ держать давление, в саму форму духовного роста. Это уже не усиление бойца, а почти родство. Почти ребёнок, в прямом смысле куда больше, чем хотелось бы произносить вслух.

И кандидат у меня уже был. Точнее, кандидатка.

Я невольно улыбнулся, вспомнив Хину. Не будущую воительницу, символ или заготовку под судьбу, а хохочущую девчонку, которая когда-то требовала не ругаться, называла светик светиком, сражалась с буквой «р» как с личным врагом, а потом победила её так, будто захватила Сейрейтей в одиночку.

Оригинальному Императору не повезло с сыновьями. Может, мне повезёт с дочерью.

Мысль была сухой, смешной и опасной, поэтому я не стал разворачивать её дальше. Хина слишком много времени проводила рядом со мной, и её душа росла от моего присутствия медленно, естественно; потенциал становился всё заметнее.

Но потенциал ребёнка — не разрешение взрослому строить из неё инструмент.

Я сделал ещё один глоток сидра. Концепция была, кандидатка тоже; решения не было и пока не будет. Некоторые двери лучше не открывать только потому, что ты уже видишь замок.

Тем более дальше открывалась дверь куда шире.

Если сеть анклавов действительно пойдёт по Руконгаю, если кристаллы станут дешевле, манки точнее, дороги надёжнее, а золотоокие под предводительством будущих «примархов» вырастут в настоящую силу, тогда Пустых можно будет не только отбивать у городов.

Их можно будет вычищать.

Сначала ближайшие районы. Потом дальние. Потом весь Руконгай. Шаг за шагом, без красивых лозунгов, через дороги, периметры, склады, патрули, болты, кровь и упрямую работу. Пустые, которые веками считали окраины кормушкой, обнаружат, что кормушка научилась стрелять в ответ.

А потом мысль сама потянулась дальше, к белому песку Уэко Мундо.

Первый форпост в чужой пустыне. Завеса там, где Пустые привыкли быть хозяевами. Манок, который вытягивает их не к людям, а на подготовленное место уже в их собственном мире. Золотоокие под командованием будущих духовных чудовищ. Не крестовый поход с песнями, а долгая охота: склад за складом, периметр за периметром.

Картина была красивой. Слишком красивой. Я тяжело вздохнул и открыл глаза.

Нет. Так не выйдет.

У этого мира уже был центр силы. Сейрейтей мог быть слепым к дальнему Руконгаю, высокомерным, гнилым местами и уверенным, что если на окраине кого-то жрут, значит, так устроен порядок вещей. Но он существовал. У него были стены, отряды, капитаны, старые кланы, Центральный совет, архивы, тюрьмы, мечи и привычка считать баланс душ своей собственностью.

И он не будет вечно закрывать глаза на наглость размером с новую карту.

Один город можно не заметить. Слухи можно списать на бред переселенцев. Исчезновения Пустых — на миграцию, дальние районы, плохие отчёты и обычную халатность. Второй город уже сложнее. Третий станет вопросом. Сеть анклавов превратится в обвинение, написанное золотым светом через весь Руконгай.

А воевать я не любил.

С учётом моего опыта это звучало почти смешно. За десятки жизней я воевал чаще, чем некоторые люди успевали менять сапоги. Я умел убивать, командовать и ломать тех, кто слишком настойчиво просился в историю через собственную смерть.