Bleach: Император душ. Том 1 (СИ), стр. 143
Ядрёный коктейль противоречащих друг другу эмоций ударил настолько сильно, что на несколько мгновений окружающий мир просто исчез. Всепоглощающая ненависть. Ярость. Страх. И поверх всего этого — настолько отчаянное, всесокрушающее желание кого-то защитить, что от него едва не перехватило дыхание.
Но главным было другое.
Я чувствовал, как он умер.
Он сделал это сам.
Когда окружающий мир снова обрёл очертания, я обнаружил себя уже с обнажённой Анафемой в руке. Свободной ладонью я сжимал грудь, будто это могло хоть как-то заглушить докатившийся до меня предсмертный отголосок.
Последние остатки сомнений исчезли.
Я не знал, где это произошло. Не знал, кто на него напал и что именно заставило моего человека пойти на такое.
Но я ни мгновения не сомневался в том, что должен делать.
— Созидай по моей воле, уничтожай по моему слову — Анафема!
Когда высвобождение шикая завершилось, по связи один за другим начали приходить новые обрывы.
Ещё один.
И ещё.
И ещё.
Мои люди исчезали, как листья с кроны дерева под особенно сильным порывом ветра. Каждый новый обрыв отзывался коротким ударом по сознанию, после которого там оставалась только пустота.
Столько золотооких одновременно могло погибать только в одном месте.
Город.
Мысль ударила мгновенно.
А следом пришла другая.
Хина.
Вот теперь я не колебался ни мгновения.
— Анафема, — процедил я сквозь стиснутые зубы.
Объяснять ничего не требовалось.
— Будет больно, — только и предупредил он.
— Плевать.
Мир вокруг меня вспыхнул золотом.
Последовательное высвобождение стадий требовало времени, но сейчас Анафема протащил нас через них одним рывком. Боль пришла следом — резкая, всеобъемлющая, словно тело попытались за одно мгновение перестроить под поток силы, к которому оно ещё не успело подготовиться.
Я её почти не заметил.
За спиной мгновенно раскрылся каркас огромных энергетических крыльев и тут же покрылся сияющими перьями.
В ту же секунду я оттолкнулся от земли.
Удар воздуха прокатился по двору, а поместье провалилось куда-то вниз. Я набирал скорость, пока отдельные детали Сейрейтея не начали сливаться в сплошную полосу.
Ещё мгновение — и я превратился в золотую стрелу, пересекающую небосвод в сторону дальних районов Руконгая.
Глава 43
За несколько недель до окончания событий главы 42.
Охота. Для большинства Пустых, населявших бескрайний пустынный мир, она была всего лишь жизненной необходимостью. Голод гнал их на поиски добычи, заставлял выслеживать более слабых, вступать в схватки с равными и порой рисковать собственной жизнью ради того, чтобы продлить существование ещё хотя бы на несколько дней. Насытившись, они скрывались среди песков до тех пор, пока голод не начинал терзать их вновь.
Однако не для всех, кто жил под тусклым светом вечного полумесяца, охота оставалась лишь способом выжить.
Он называл себя охотником столько, сколько себя помнил. Возможно, когда-то у него было настоящее имя, однако прошедшие тысячелетия окончательно выветрили из памяти столь незначительную подробность.
Само же слово «охотник» не поблекло и не утратило своего значения, потому что обозначало не занятие и даже не способ добыть пищу. Оно говорило о его глубинной сущности.
Сейчас Охотник неподвижно сидел в глубокой расщелине между двумя нагромождениями белого камня и ждал. Восемь длинных конечностей были плотно прижаты к телу, тёмный панцирь почти сливался с густой тенью, а собственная рейацу была подавлена настолько, что даже оказавшийся поблизости Пустой едва ли сумел бы почувствовать его присутствие.
Всю котловину перед укрытием пересекали почти невидимые нити паутины. Одни лежали под тонким слоем песка и должны были опутать добычу, другие сходились в расщелине и касались его лап, позволяя следить за происходящим снаружи. Приманкой служили разбросанные у камней обломки масок и кости, на которых ещё сохранялся слабый запах чужой рейацу.
Первые колебания коснулись передней лапы спустя несколько часов.
Кто-то остановился на краю котловины и теперь медленно обходил её по кругу, проверяя окрестности. Охотник не шевельнулся, хотя привычное предвкушение уже пробудилось внутри. Добыча оказалась осторожной, а значит, торопиться было нельзя.
Вскоре из-за камней показался крупный Пустой с длинным костяным наростом на спине. Судя по плотности рейацу, он уже успел подняться до уровня адьюкаса и имел достаточно сил, чтобы не опасаться большинства обитателей пустыни. Тем интереснее.
Адьюкас ещё раз осмотрелся и спустился в котловину. Под его лапами одна за другой дрожали скрытые нити, однако Охотник не затягивал их, позволяя жертве приблизиться к приманке и самостоятельно убедиться в собственной безопасности. Он потянул паутину лишь тогда, когда добыча достигла центра ловушки.
Песок под лапами адьюкаса взметнулся, обнажая серебристые жгуты. Они захлестнули конечности, рванули их в разные стороны и опрокинули массивное тело на землю. Пустой взревел и попытался подняться, но с каждым движением петли затягивались всё сильнее, а с окружающих котловину камней срывались новые слои паутины.
Охотник покинул расщелину и медленно пополз вниз, наблюдая, как добыча продолжает беспомощно метаться в его сетях. Знакомое удовлетворение разлилось внутри, однако вызвано оно было не близостью пищи.
Гораздо больше голода его радовала безупречно завершённая охота.
Охотник не мешал ему. Он остановился в нескольких шагах от добычи и принялся терпеливо наблюдать, ожидая того момента, когда ярость окончательно сменится осознанием собственного бессилия. Ему нравилось видеть, как движения становятся всё короче, а паузы между ними — длиннее.
Наконец адьюкас обмяк в удерживавших его сетях.
— Закончил? — поинтересовался Охотник.
В ответ пленник оскалился и попытался дотянуться до него вытянутой мордой, однако новая петля тут же захлестнула шею и рванула голову назад.
— Ты-ы-ы, таракан беременный, — прохрипел он. — Сожрать меня решил?! Дай мне только возможность, и тебе пиз…
Нить затянулась ещё сильнее, и вместо ругательства из горла вырвался хрип.
— Какой ты громкий, — недовольно пробормотал Пустой.
Охотник приблизился и коснулся одной из натянутых нитей кончиком передней лапы. Паутина отозвалась мелкой дрожью, передавая страх пленника, который тот пока ещё пытался скрыть за бессмысленными угрозами.
Когда-то Охотник пожирал добычу сразу, едва завершалась погоня, но за долгие тысячелетия даже вкус сильных душ успел ему наскучить. Тогда он придумал небольшую игру, позволявшую ненадолго отсрочить неизбежное и порой узнать нечто действительно занятное.
— Я сейчас ослаблю петлю и позволю тебе говорить. Если расскажешь мне о чём-нибудь интересном, возможно, я тебя даже отпущу.
Бравада жертвы уже была придушена, и в тот момент, когда петля расслабилась на горле, он не перешёл к очередным угрозам. Нет, он ухватился за соломинку и тут же принялся рассказывать о самых запоминающихся событиях, происходивших в его жизни.
Когда фонтан красноречия иссяк, Охотник произнёс:
— Мне не понравилось.
От этих слов надежда, брезжившая в жертве, окончательно угасла, и Охотник смог насладиться отчаянием, пропитавшим тело добычи. Ему нравилось приправлять плоть своих жертв разными «приправами», благодаря чему каждый новый приём пищи становился по-своему уникальным.
После трапезы Охотник наконец вернулся мыслями к трёпу своего обеда, и одна деталь его заинтересовала. Речь шла о зовущем граде, окружённом непроходимой стеной света. Жертва говорила, что в тех краях особенно вкусные и питательные души. Пытаясь выторговать свободу, адьюкас успел подробно описать место, где открыл гарганту во время бегства.
Охотник не отправился в путь сразу. Спешка была свойственна голодной добыче, а не тому, кто собирался проникнуть на чужую территорию и вернуться оттуда живым.