Служба продолжается (СИ), стр. 84

— Верю. Теперь дыши.

Андрей записал имя Петра Ивановича отдельно. Людей с таким именем в России хватило бы на несколько полков; именно поэтому чужая попытка скрыться за ним выглядела правдоподобной. Ремезов был конкретнее. В старых ведомостях склада он проходил приказчиком, который заказывал смазку для подъёмников. На нынешнем объекте его не было в списках уже два месяца. Бумага умела отпускать человека по службе, пока человек продолжал работать под землёй.

Во время перерыва Андрей вышел в боковую камеру, где на лавке сохли чьи-то рукавицы. Дробышев, перевязанный от кисти до локтя, пытался застегнуть мундир непослушной левой рукой. Андрей хотел помочь, но Дробышев выставил локоть.

— Сначала сами живите, потом чужие пуговицы.

— У тебя пальцы белые.

— А у вас лицо зелёное. Совсем поровну.

Дробышев замолчал, когда по коридору прошла Тучкова. Вчера Андрей остановил цепь, которая должна была ударить по нему. От этого незнакомое чувство между двумя людьми не становилось проще: спасённый не хотел, чтобы ему ежедневно напоминали о спасении, спасатель не понимал, что произошло с его собственной рукой.

— Бельская допускает тебя наверх? — спросил Андрей.

— Допускает до табурета в трёх шагах от двери. Дальше со мной пойдёт фельдшер. Не завидуйте.

Снаружи пахло торфом, холодным железом и кашей из походной кухни. Телеграфист Илья Климов сидел возле катушки кабеля и сушил над свечой мокрый листок. Слова едва различались: «обоз с портовыми клеймами; описи не совпадают». Климов прикрыл бумагу ладонью и объяснил, что сообщение адресовано Сомову, но у склеенных половин адреса разная нумерация. Такое случалось с испорченными лентами. Почти никогда — дважды подряд с одной и той же грузовой ведомостью.

— Сохрани обе ленты, — попросил Андрей.

— Я храню всё, что начальство велит хранить.

— А если не велит?

— Тогда бумага сушится у меня, пока начальство не опомнится.

У Климова были чёрные чернильные пятна на трёх пальцах, зато работающая аппаратура никогда не намокала: он заворачивал соединения в промасленную ткань с заботой, на какую не каждый человек способен по отношению к ребёнку. На вопрос, давно ли он на острове, Климов ответил: до первой нормальной весны. Оказалось, это была его обычная единица времени. Андрей запомнил её, сам не зная зачем.

Из подсобного склада принесли переносную стойку, которую поставили под дальнюю вагонетку. Разница между расстоянием на бумаге и расстоянием под ногами теперь оставалась постоянной — семь саженей. Тучкова назвала это хорошим знаком с таким видом, каким врачи называют хорошим знаком отсутствие новой крови. Можно было возвращать носилки по размеченной дорожке; нельзя было забывать, что она могла измениться.

Сомов отослал наблюдателей, оставив лишь людей, работавших со страховкой. Андрей остался по особому разрешению Оболенского, рядом с отмеченным мелом столбом, за который ему не позволялось выходить. Он дважды повторил вслух приказ и поставил пятку к черте. Это казалось унизительным, пока он не увидел, как даже Ковалёв просит разрешения переместить ключ на другую сторону рельсов.

Нестеров добрался до Чеснокова вновь. Ремень оказался не страховочным, а частью устройства: он держал груз против направления, по которому привычно тянет земля. Срезать его было нельзя. Ковалёв снаружи передал узкий клин; Нестеров просунул тот в щель под ось. Сначала вагонетка поднялась на палец. Потом на два. Чесноков закричал не от боли, а от неожиданности, что его нога вообще ещё ощущает металл.

— Носилки идут, — объявила Бельская.

— Пока не идут, — поправил Ковалёв. — Вы сейчас попросили две пары рук в том месте, где одна пара занимает весь ход.

Доктор посмотрела на схему, прикинула ширину прохода и не стала защищать красивое слово. Чеснокова решили вытащить в жёстком парусиновом коконе, который корабельные врачи применяли для тесных люков. Вместо двух санитаров пойдёт один Нестеров; у входа примут Карпов и Малинин. Бельская велела убрать всякую лишнюю петлю, которая могла зацепиться за рельс. Один узел на поясе больного она перевязала сама.

Чесноков цеплялся здоровой рукой за вагонетку, пока Карпов не заговорил с ним о какой-то давней скверной каше на «Соколе». Андрей не понял, чем именно эта каша заслужила память, но рука наконец разжалась. На четвёртой метке белая линия качнулась. Колокольчик звякнул сам по себе. Все замерли, включая тех, кого никто не предупредил замереть. В шахте слышно было, как один человек пытается не кашлять.

Тучкова следила за пластиной. На стекле возник тонкий поперечный след, протянулся в сторону Андрея и остановился возле меловой черты. Ему показалось, что звук дальше идёт раньше, чем удар, и захотелось положить ладонь на камень. Он убрал руку за спину.

— Плотность падает, — сказала Тучкова. — Три секунды. Ещё две.

Стекло очистилось. Из штольни донёсся голос Нестерова:

— Держу. Подавать дальше?

— По одной метке, — сказал Оболенский.

Поначалу Андрей обрадовался, что ничего не сделал. Потом сердце ударило в ребра с запозданием, и он прислонился плечом к столбу, чтобы никто не заметил. Бельская заметила, конечно. Она не приблизилась, чтобы не бросить свою часть работы, только показала ему два пальца — сядьте, если можете стоять без помощи, — и он сел на пол. За спиной щёлкали верёвки. Каждый узел переходил через ладонь Ковалёва с одинаковым мягким звуком.

Чеснокова приняли на чистой стороне через двадцать три минуты. У него была сломана голень, сильное переохлаждение и след узкого металлического кольца на шее. Кольцо успели снять ещё внизу. Бельская сразу потребовала воды в мерных глотках, сухое одеяло и две горячие грелки, обёрнутые полотном. Карпов хотел остаться у носилок, но доктор попросила его сказать больному ещё одну обычную глупость. Боцман задумался.

— На праздничном смотре ты опять получишь за вычищенные до белизны сапоги. Носить можно только чёрные.

Чесноков впервые улыбнулся. Перед тем как потерять сознание, он шепнул:

— У них бумаги не совпадали с ящиками. На ящиках корабли, на бумагах — костяная мука.

Нестеров вышел последним. Ковалёв проверил оба его крепления, ощупал спину сквозь шинель и обнаружил три маленькие белые точки на коже воротника. Они не стирались водой и не давали отражения в стекле. Бельская приказала отвести его к себе на наблюдение, но матрос прежде попросил выдать сухие носки Чеснокову. Тогда она сказала, что выдаст, если он позволит измерить температуру. Смешное соглашение оказалось первым приказом, который Нестеров исполнил без поправок.

Штольню закрыли тем же щитом, которым открывали. Чесноков лежал наверху, а Зотов и Поспелов оставались где-то за нижними дверьми. Назвать случившееся удачей можно было только при условии, что не произносишь их фамилий.

К шести вечера Сомов разрешил начать опись оборудования в безопасной части верхнего зала. Она шла медленно. Каждый ящик следовало обезвредить, сфотографировать на стеклянную пластину, переписать клейма, а потом отметить, какое клеймо было на ящике и какое на его содержимом. Три из пяти не совпали. В деревянном коробе из-под масляных насосов нашлись германские сменные шестерни. Английская латунная шкала была привинчена к станине русскими шурупами другой нарезки. Из портовой книги подлинным казался только жирный след на обложке.

Малинин, служивший прежде на рижском заводе, показал на маленькую метку, выбитую у основания станины.

— Не заводская. Так инспектор отмечает детали после испытания. У нас ставили в кружок число. Здесь две черты и точка.

Ковалёв попросил объяснить при писаре; Малинин повторил и назвал имя человека, который мог бы подтвердить. На другой детали обнаружили японские мерки возле немецких резьбовых соединений. Это не делало её изделием японского правительства: кто-то мог купить её через лавку в Иокогаме и привезти любым судном. Андрей повторил это вслух дважды, когда Ростовцев слишком быстро соединил метку с предполагаемым заказчиком.