Служба продолжается (СИ), стр. 144
— Вы всё ещё думаете, что я принесу присягу вашему государю? — спросил Андрей.
— Я думаю, вы сперва прочтёте текст, — сказал Черкасский. — И если откажетесь, мне придётся разбираться с отказом, а не объяснять за вас его причину.
У Андрея были причины не соглашаться. Он помнил людей, умерших за страну, где присягу приносили не монарху. Он не собирался объявлять себя другим человеком из благодарности за тёплую каюту. Черкасский, похоже, не рассчитывал купить молчание одним билетом. Письма легли обратно в папку, и оба некоторое время слушали, как под палубой вздрагивает машина. После Северного берега даже отсутствие немедленного ответа казалось работой, которую можно делать честно.
Ночью Андрей проснулся раньше помощника врача. Сердце билось неровно, но приступа не было. Он выпил воды, подождал, сверился с часами и только потом поднялся на открытую палубу. У дверей вахтенный матрос показал ему сухое место у рубки, где можно стоять, не держась за мокрый леер. Не спросил, кто он по чину. Человек вышел в ночь после тяжёлого лечения — этого было достаточно, чтобы показать, где скользко.
Из кармана старой разгрузки Андрей вынул одну сигарету, разрешённую ему взять из открытой пачки при дневной описи. За ней оставались другие, запечатанные вместе с вещами; это была последняя сигарета прежнего мира, которую он решил выкурить, а не последняя существующая. Он долго держал её между пальцами. Потом прикрыл огонь ладонью. Ветер почти погасил зажигалку, но маленький язычок удержался. Андрей затянулся раз и сразу почувствовал неприятный укол в груди. Следующую затяжку делать не стал. Погасил тлеющий кончик в железной чашке у рубки, куда вахтенный собирал пепел, и убрал недокуренную сигарету в бумагу. Бельская была права и без его согласия.
На море не было ни дорожных знаков, ни огней столицы. Соловков за кормой уже не виднелось; до материка оставались часы хода. Андрей опёрся здоровой рукой о сухой угол рубки и вспомнил не белый пролёт и не своё короткое усилие у рамки, а утреннюю скобу на батарее, которую затягивали двое матросов. Война его старого мира не давала ему права считать чужую землю своей. Чужая земля не становилась родной по приказу государственного чиновника. Но люди, которым завтра опять предстоит стоять у воды, больше не были для него фигурами на карте. Он выбирал дорогу в Петербург, не снимая с себя вопроса, можно ли служить императорскому государству и не предать того, во что верил прежде.
К нему подошёл вахтенный и спросил, надо ли позвать помощника врача. Андрей ответил, что пока нет, но если сердце снова собьётся, позовёт сам. Матрос не улыбнулся и не проверил обещание на прочность: у него впереди была смена и собственные дела. Снизу донёсся стук машины, на мгновение пропал и вернулся. Андрей дождался следующего удара, развернулся к трапу и пошёл в каюту медленно, без попытки обогнать судно.