Служба продолжается (СИ), стр. 83

Щит отодвинули на ширину ладони. В глубине заискрился белый край. Линия была не там, где на вчерашней схеме нарисовали трещину: рельсы уходили прямо, а свет пересекал их под углом, не отбрасывая тени. После пяти саженей штольня словно удлинялась. Фонарь освещал дальнюю вагонетку, но измерительная лента, посланная к ней по полу, требовала уже двадцатой сажени.

— Короткая дорога до беды, длинная обратно, — сказал Нестеров.

— Вы это сейчас видите или предполагаете? — спросил Ковалёв.

— Вижу, что вам нужен трос вдвое длиннее.

За вагонеткой показалась рука в морском рукаве. Кто-то стукнул по борту трижды.

— Чесноков! — позвал Карпов.

— Здесь… — донеслось из штольни. Голос пришёл не от руки, а будто из-под пола. — Не идите прямо. Рельса ходит.

В разговоре было достаточно человеческой неточности, чтобы подозрение ослабло, но недостаточно, чтобы его отбросить. Чесноков подтвердил номер расчёта, назвал кличку старого миноносца, на котором служил с Карповым, и ошибся в фамилии писаря, недавно переведённого в штаб. Именно ошибка убедила боцмана сильнее трёх правильных ответов.

— Нога зажата тележкой, — сообщил пленный. — На мне какая-то верёвка. Они ушли ниже. Зотова с Поспеловым повели. Крайнов мёртв.

Сомов долго смотрел на штольню. Когда-то он потерял матроса в обычном угольном бункере: человек погиб не от огня, а потому, что трое спасателей рванули одну дверь сразу и обрушили перегородку. С тех пор капитан считал минуты спасения вместе с весом всех дверей.

— Сначала зафиксировать вагонетку, — сказал он. — Никакой пешей беготни к нему.

Ковалёв принёс ручную лебёдку. Нестеров и двое мастеровых поставили раму на анкеры в чистой породе. Карпов пробовал бросить тонкий конец, но верёвка на третьей попытке вернулась мокрой и короткой, хотя зашла за белый край далеко. На четвёртой исчезла целиком. За неё никто не дёрнул.

Андрей попросил бумагу и нарисовал две возможные формы пути. Одна объясняла удлинение простой складкой пространства, другая — смещением входа относительно выхода. В первой схеме можно было тащить вагонетку по рельсам. Во второй груз мог появиться на стороне людей другим боком или вместе с частью стены.

— Почему вы предпочитаете вторую? — спросила Тучкова.

— Потому что верёвка вернулась с водой. Здесь воды нет.

Тучкова положила её на пластину. На стекле выступили четыре узкие полосы соли, не похожей на морскую. Ковалёв надписал образец, поставил время и запретил кому-либо пробовать кристаллы на вкус. Один мастеровой уже собирался. Он засмущался, но не стал спорить.

Впервые за ночь Андрей ощутил, что за решёткой скрыта не одна подпольная лаборатория. Для этих людей соль была маршрутной отметкой. Кто-то провёл здесь такую дорогу достаточно раз, чтобы перестать удивляться мокрой верёвке.

Пока ставили вторую балку, он занёс в блокнот номер вагонетки, ритм ударов, ответ Чеснокова и имя матроса, который добровольно ещё не вызвался. Нестеров, заметив взгляд, отвёл глаза. У человека дома наверняка были люди, которым обещали, что его сегодняшняя работа закончится сменой. Андрей не хотел знать их имён раньше, чем решение станет необходимым.

К полудню решётку удалось открыть настолько, чтобы пропустить носилки боком. В штольню первым пошёл не Нестеров, а деревянный брус с привязанным к нему фонарём. Его двигали лебёдкой, отмечая на тросе каждую сажень и сравнивая расстояние с тем, какое видел наблюдатель. На двенадцатой метке фонарь показался в двух шагах от входа, затем разом ушёл за вагонетку. Ковалёв выругался тихо и очень выразительно.

— Глазомер нас предаст. Работать будем по узлам и по голосу.

Он сделал на канате узлы через равные промежутки. Тучкова настояла на второй линии, независимой от первой: если пространство сложит одну верёвку, человек должен остаться на другой. Бельская спросила, кто будет проверять, что вторая линия действительно независима. На этот вопрос никто не ответил сразу.

Андрей нарисовал на обратной стороне наряда два круга, пересёк их линиями и объяснил Ковалёву, что два крепления в одном участке породы мало чем лучше одного. Перенести вторую точку нужно в боковую нишу перед дверью. Он не знал законов этого поля и не притворялся, будто знает; просто привык не называть резервом то, что погибнет вместе с основным тросом.

Мастеровой по фамилии Малинин, у которого при сжатии губ появлялась сердитая ямка на подбородке, предложил привязать к верёвкам два разных колокольчика. Идея показалась смешной, пока не выяснилось, что звон слышен по обе стороны белой черты даже тогда, когда голос Чеснокова пропадает. Второй колокольчик нашёлся у доктора: вчера его сняли с носилок, потому что он раздражал пациентов.

— Украдёте медицинское имущество, — сказала Бельская, отдавая его. — Запишите в рапорт.

Нестеров проверил ремни, согнул кисти, потянул страховку сначала правым плечом, затем левым. Под его ногтями осталась машинная смазка; смыть её он успел лишь с ладоней. Сомов потребовал назвать причину, по которой именно этот матрос должен входить.

— У вагонетки кронштейн старого образца. Я разбирал такие на «Соколе». Ползком можно снять ось. Малинин по ширине плеч застрянет, господин капитан.

— Я, выходит, годен только для колокольчиков, — буркнул мастеровой.

— Для лебёдки. Она тяжелее колокольчика.

У Карпова было право отказаться отпустить матроса своего расчёта. Он смотрел на капитана, не на Нестерова. Между ними шла обычная, немагическая борьба людей, каждый из которых должен будет потом подписать смерть чужого человека своей фамилией.

— Идёте до первой остановки, — сказал Сомов. — Если слышите три удара подряд от любого колокольчика, возвращаетесь. Не обсуждаете, что, может быть, ещё шаг — и спасение. Возвращаетесь.

Нестеров повторил приказ слово в слово. В штольню он вошёл на животе, подавая перед собой гаечный ключ, будто тот мог ощупать воздух. Стороннему человеку показалось бы, что его тянут назад: колокольчик возле правого плеча звенел уже возле рельсов, а носки сапог оставались у решётки. Андрей заставил себя смотреть только на метки каната. Пятая ушла под белый край, шестая осталась на виду. Голос матроса звучал из дальней стены.

— Вижу ногу. Вагонетку удерживает не подпорка, а ремень. Ремень не наш.

— Какой? — спросил Ковалёв.

— Тканый, плоский. На нём два знака. Первый — стрелка, второй не разберу.

Тучкова остановила работу раньше, чем он успел снять крепление. Белая полоса потемнела и отодвинулась на ладонь. Рельсы под Нестеровым остались на месте, а его тень на стене поползла в сторону. Она отбила три удара по левой линии. Из штольни откликнулось один раз. Не подтверждение приказа — просьба подождать.

— Чесноков пришёл в сознание, — сказал Нестеров через минуту. — Говорит, если снять ремень, тележка его придавит.

— Тогда выйдите и сообщите это снаружи, — сказал Сомов.

— Ему страшно.

— Я не спрашивал, страшно ли ему.

Укол был суровее, чем требовалось. Сомов знал это и всё же не исправил: суровость слышит человек, который уже ищет повод остаться. Нестеров пополз назад. Когда он оказался у решётки, Ковалёв заметил, что на его левом рукаве нет расстёгнутой пуговицы: минутой раньше она была. Матрос сам ничего не почувствовал. Пуговица лежала на полу в двух саженях от вагонетки.

— Фиксируем, — сказала Тучкова. — Ни шага без нового измерения.

К четырём часам сделано было не то чтобы много: разгружена тележка, дважды пройдена треть короткой штольни, перевязана верхняя линия и установлена подпорка. Для Чеснокова, прижатого железом, эти часы, должно быть, имели другую длину. Он начал бредить, требовал не записывать фамилию Ремезова при открытой двери и разговаривал с кем-то по имени Пётр Иванович. Разговора за дверью никто не слышал. Карпов отвечал ему при каждом возвращении в сознание.

— Фома? — спросил однажды Чесноков.

— Здесь я.

— Если скажут, что нас с Крайновым за плату повели, не верь. Он концы засчитывал. У него монета не сходилась.