Служба продолжается (СИ), стр. 85

— Вам Япония кажется невозможной? — спросил мичман.

— Возможной. Поэтому опасно объявлять её доказанной. Если захотим поймать удобного виновного, настоящая цепочка уйдёт.

Картонная коробка с французским названием производителя скрывала английские переключатели, русская ведомость оплаты — расчёты через частный счет в Риге. Счёт проходил через Гамбург и Гулль; два груза шли из Одессы, один возврат зафиксирован на восточном рейсе. Ни одна строка сама по себе не указывала на единый центр. Вся картина напоминала хозяйство людей, которым полезнее было знать друг друга по цене товара, чем по убеждениям.

На оттиске таможенной печати Сомов распознал знак торгового дома Долгоруковых. Оболенский задержал ладонь над листком — не закрыл его, но не позволил Ростовцеву сразу положить печать в папку для доказательств.

— Оттиск можно украсть, — сказал он.

— И можно получить по действительной доверенности, — ответил Сомов. — Разберём обе возможности.

Они записали владельца печати как третье лицо, а не обвиняемого. Тучкова заметила, что у повозки из вчерашней накладной другой вес, чем полагалось по каталогу насосов. Показания Климова о склеенных лентах подтвердили: кто-то исправлял ведомость в пути, когда груз был уже на острове. Исправление нельзя было произвести из Берлина, Токио или Лондона без помощника здесь. Это ещё не доказывало заговор среди гарнизона; зато сужало место, где нужно искать руки.

Чесноков очнулся ненадолго, когда лампы в лазарете сменили на вечерние. Бельская ограничила расспросы десятью минутами, но Сомов попросил сначала перечислить людей, которых матрос видел собственными глазами. Чесноков назвал Ремезова, двух рабочих с закрытыми шарфами лицами и человека, которого называли Петром Ивановичем. Последнего он не видел: голос проходил по металлической трубе из нижнего помещения.

— Из какого он места? — спросил Сомов.

— Никак не понять, — прошептал Чесноков. — Когда злится, слова будто наши. Когда считает числа, чужие. Сказал: «запасные будут завтра», а у них и сейчас всё было запасным.

Он рассказал, как минёры нашли лишнюю кабельную ветку. Крайнов заметил расход медной жилы, не учтённой в норме, и решил проверить заземление. На повороте им показали табличку с официальной печатью и пропустили в комнату, которой не было на чертеже. Там забрали их инструменты. Один из сторожей предложил записать задержание как пьянство на смене, второй предпочёл запереть троих без бумаги. Утром Крайнов попытался выломать дверь; после короткой драки больше не вставал.

— Я видел его потом? — Чесноков спрашивал не у Сомова, а у Карпова. — Или думал, что видел?

— Это мы выясним, — ответил боцман.

Сомов не позволил писарю написать «убит» вместо «по словам свидетеля, не подавал признаков жизни». Андрей испытывал досаду от этой сухости и одновременно понимал её цену: пока тела не нашли, надежду нельзя ни отнимать у близких, ни продавать им под видом известия.

Перед тем как доктор оборвала разговор, Чесноков неожиданно назвал лейтенанта Лунёва. Тот нёс дежурство при наружном знаке в ночь исчезновения. Андрей встретил Лунёва один раз на пристани: светлые усы, простое серебряное кольцо на правой руке, манера вытирать прежде лицо, потом стекло подзорной трубы.

— Он был с ними? — спросил Оболенский, пришедший к последним минутам допроса.

— Он принёс воды. Сказал: если позовут по имени, не ходи. — Чесноков облизал губы. — Может, так и хотел заманить. Но после него никто не звал.

Оболенский велел установить местонахождение лейтенанта и сохранить журнал его дежурств. Никакого ареста до проверки. Андрей ещё раз вспомнил фразу «принёс воды» и подумал, как мало её достаточно для оправдания и как много — чтобы отказать человеку в простой ненависти.

В коридоре он наткнулся на Лунёва почти сразу. Лейтенант ожидал разрешения сменить знамённую охрану; с вечера его переставили на другой пост без объяснения. Он приветствовал Сомова по форме и не спросил, почему возле лазарета стоят двое с карабинами. Кольцо на руке действительно было серебряным, но по краю шли тёмные следы неизвестного раствора.

— Вы знаете Чеснокова? — спросил Сомов.

— Пропавшего минёра. Сегодня узнал, что найден.

— Несли ему воду?

Лунёв медленно опустил взгляд на своё кольцо.

— Да. Он был за сеткой, в подземном коридоре. Мне сказали, у него температура после работ. Когда понял, что человек заперт, дал воды и доложил старшему по знаку. Старший ответил, что вопрос не по нашей части. Я подал записку на следующее утро.

— Где копия?

— У меня нет копии, господин капитан. Я думал, она в канцелярии.

Удобство объяснения раздражало Андрея; беспомощность лейтенанта — тоже. Человек, который видел запертого за сеткой матроса и не вскрыл дверь, мог быть соучастником. А мог быть тем, кого учили, что самовольное вторжение на режимный объект погубит не одного матроса, а весь караул. Их разговор ещё не разрешал ничего.

— Условия вашего дежурства установит дознание, — сказал Сомов. — Пока явитесь коменданту и не покидайте пост без письменного разрешения.

Лунёв не возразил. Только попросил, чтобы водителя, который давал ему флягу, не снимали с сигнальной команды до смены: у того больная мать, он оставался сверх дежурства по просьбе старшего. Этот маленький, ненужный для собственной защиты факт Андрей записал рядом с серебряным кольцом.

Поздно вечером Тучкова развесила на столе схему найденных разъёмов. Перед ней лежали четыре прозрачные пластины: отражение поля до открытия решётки, во время прохода Нестерова, после извлечения Чеснокова и по сигналу из нижней камеры. Ни одна не совпадала с соседней. Но на всех повторялась небольшая тёмная область вдоль боковой стены, где не должно было быть ни приборов, ни кабеля.

— Они туда выносят остаточную нагрузку, — сказала она. — Или хотели выносить. Для чего покупать столько запасных деталей?

— Чтобы заменить те, которые ломаются, — ответил Ковалёв.

— Такое оборудование ломается редко.

— Или изготовители об этом не знали.

Мастеровой Малинин разложил ведомости поставок не по названиям стран, а по размеру резьбы. Получился удивительно ровный порядок. Вводной блок — русский, измерительный — германский, коммутация — британская, несколько компенсационных призм восточной мастерской, неизвестное связующее в сосудах без клейма. Кто-то сознательно делал систему, ремонтируемую из нескольких независимых торговых цепочек. Если одну перекрыть, оставались другие. Отсюда не следовало, что все страны вместе вели единое дело. Следовало лишь, что у организатора был опыт покупать на границах государств.

Андрей пересчитал коробки с заменяемыми муфтами. На штатный ремонт их хватало на годы. На несколько ускоренных запусков — на считанные недели. Он хотел немедленно идти с этим к Сомову, но увидел, что Тучкова уже пишет официальный вывод и оставляет в нём слова «предположительно» и «при условии». Её осторожность уберегла бы их, если детали служили иной цели. Его поспешность могла заставить коменданта охранять не тот выход.

Они составили две схемы: первую — что уже доказано, вторую — чего боятся. На доказанной значились имена пропавших, след Чеснокова и часы работы насоса. На другой — международная цепочка поставок, боковой отвод, неизвестный Пётр Иванович и возможная скрытая команда внутри гарнизона. Границу между схемами провели толстым красным карандашом. Это был самый полезный штрих за весь день.

Карпов нашёл Андрея в проходе, когда тот шёл к доктору за забытым в лазарете блокнотом. Боцман нёс Чеснокову сухие носки, хотя больной ещё не мог их надеть.

— Сомов велел написать, кто полез первым, — сказал Карпов. — Нестеров не хочет, чтобы жена узнала из наградного листа. Смешной человек.

— У него есть жена?

— Дарья. И Митька семи лет. Пишет отцу, что будет мосты строить. Только в письмах «мосты» всё время без одного «т».

Андрей подумал о деревянной стойке в штольне и о мосте, который под ногами Нестерова каждый раз имел разную длину. Он спросил, получит ли матрос отгул. Карпов ответил, что сейчас матрос получит от Бельской градусник, а с прочим разберутся позже.