Служба продолжается (СИ), стр. 46

— Мы людей считать умеем, — сказал Ростовцев.

— В котельной вы считали вслух. Поэтому всех вынесли. Здесь делайте так же.

Мичман покраснел, но записал.

Ярославцев всё время молчал. Теперь спросил:

— Почему допускаете человеческое вмешательство раньше, чем воздействие зоны?

— Потому что снаряжение есть, людей пятеро, командиры осторожные. Природа могла забрать. Человек мог заставить их сделать неправильный шаг. Проверять надо обе версии.

— Вы нашли следы у своего нырца.

— Следы были до него. Я не понял чьи.

— Опишите ещё раз.

Андрей описал глубокие отпечатки в мокром песке, волочение, резкие обрывы у камней. Ярославцев попросил показать место на карте. Оно находилось южнее маршрута пропавшего патруля, но вдоль той же береговой дуги.

— Нырцы выходят из воды, — сказал Гребнев. — Следы могли быть его.

— Часть — да. Но одна линия шла параллельно берегу и имела ровный шаг. Зверь двигался рывками. Тогда я решил, что вижу наложение.

— Человеческие?

— Не сапоги. Опора широкая, края жёсткие. Сани без полозьев или механизм.

Ярославцев сделал отметку на карте.

— Патруль отправляли проверить рост фона или эти следы?

Гребнев медленно поднял голову.

— Рост фона. О следах в заявке не было. Образец берега должен был осмотреть естественник завтра.

— Значит, кто-то мог знать, что свежий след останется без внимания до завтра, — сказал Андрей.

— Или совпадение, — ответил следователь.

— Или совпадение.

Гребнев забрал карту.

— Я не люблю строить диверсию из каждой царапины. Но людей искать будем так, будто кто-то не хочет, чтобы нашли. Степан Игнатьевич, проверьте заявки, выдачу имущества и смены сигнального поста. Андрей Сергеевич, вы остаётесь здесь.

— Я уже сказал.

— Вы сказали Карпову. Теперь услышали приказ.

— Я вам не подчинён.

— На моей базе подчинены все, кто пользуется моим лазаретом и суёт руки в мои клапаны.

— Хорошая формулировка.

— Не испытывайте.

Они ушли. Карпов задержался на пороге.

— Если Чеснокова найдём, скажу, что карту смотрели.

— Не говорите. Скажите, что его люди считали до возвращения.

— Это он и без вас знает.

— Тогда просто верните.

Боцман кивнул.

Через минуту по базе ударил колокол: три длинных, один короткий. Сигнал 121. Повышенная готовность.

Андрей стоял у окна и смотрел, как люди занимают посты. Он не знал пропавших, кроме фамилии Чеснокова. Не имел права командовать, идти в поиск или даже спрашивать карту без разрешения.

Но привычное рабочее спокойствие уже вернулось.

Где-то за стенами пять человек не пришли вовремя.

Этого было достаточно, чтобы они перестали быть чужими.

Ждать оказалось труднее, чем работать.

Гребнев не пустил Андрея в штаб, но разрешил поставить в палате переносной сигнальный аппарат. Ростовцев прислал матроса Фирсова — того самого, который принял последнюю вспышку. Фирсов установил на подоконнике деревянный ящик с катушкой, протянул провод к настенной линии и надел один наушник.

— Я буду повторять доклады вслух, — сказал он. — Вы записывайте точки, если желаете. Передавать ничего без приказа не могу.

Андрей начертил копию карты на обороте старой газеты. Масштаб был приблизительным, но контрольные точки помещались.

Первая группа Оболенского дошла до маяка в девять двадцать. Вторая шла по берегу и нашла место привала патруля: холодная зола, следы пяти человек, никаких признаков боя. В десять пятнадцать Карпов занял солеварню. Снег начался в десять тридцать восемь, мелкий, мокрый.

Каждые пять минут Фирсов называл позывной и положение. Голоса приходили с треском, иногда растягивались, будто говорящий находился под водой. У самой Борозды связь перешла на сигнальные импульсы: прибор выбивал короткие и длинные удары.

— Оболенский сообщает: обнаружена брошенная веха измерителя, — перевёл Фирсов. — Повреждений нет. Следы уходят северо-восток.

— Все пять?

— Не сказано.

— Запросите.

— Не могу без команды.

Андрей сжал карандаш и отпустил. Матрос выполнял порядок.

Через три минуты штаб сам запросил число следов. Ответ пришёл: видны четыре, пятый теряется на камнях. Потом связь прервалась на семь минут.

Фирсов не говорил, но губы у него побелели. Он вращал настройку, менял катушку, проверял контакт. На восьмой минуте в наушнике треснуло.

— Оболенский. Все целы. Воздушная линза сместила сигнал. Продолжают.

Андрей выдохнул только тогда, когда матрос произнёс «все».

К полуночи нашли винтовочный ремень. Не штатный: новый, без номера, разрезан ровно у пряжки. Следы патруля привели к каменной гряде и исчезли. Снег забивал старые отпечатки. Пространственный проводник сообщил рост фона до четырёх целых шести и запретил движение дальше без второй группы.

Гребнев приказал Оболенскому остановиться.

Лейтенант спорил по связи почти минуту. Андрей слышал только ответы штаба, но понимал суть. Молодой офицер хотел воспользоваться оставшейся видимостью и пройти ещё полверсты. Командир отказал. Ждать соединения с Карповым.

Правильный приказ. От этого не менее мучительный.

В два часа ночи группы соединились. Нашли ещё два следа: вмятину от тяжёлого ящика и мелкие капли масла на камнях. Ни крови, ни стреляных гильз, ни тел. Дальше начинался участок, где компасы расходились на тридцать градусов, а сигнальные вехи показывали разные расстояния до базы.

Поиск прекратили до рассвета. Люди закрепились у гряды.

— Карпов спрашивает, есть ли распоряжение для резерва, — сказал Фирсов.

Из штаба ответили: держать солеварню и отдыхать посменно.

— Передайте… — начал Андрей и остановился.

Передавать он не имел права. Да и что сказать? «Не хороните» уже сказано. Профессионалу на месте не нужны слова человека у тёплой стены.

— Ничего, — произнёс он.

Фирсов кивнул, будто понял.

К рассвету Андрей так и не лёг. На карте появились семь отметок и ни одной, отвечающей на главный вопрос. Когда небо посерело, далеко на севере поднялся белый свет. Не молния: вертикальная полоса стояла над островом несколько секунд и погасла.

Сигнальный аппарат одновременно выдал длинный чужой тон.

Фирсов снял наушник.

— Это не наш код.

— А чей?

— Ничей.

Он сказал последнее шёпотом.

По базе снова ударил колокол. Сигнал 121 оставался прежним, но теперь люди бежали быстрее.

В тот же миг Андрея повело к окну.

Не головокружение. Пространство будто потянуло за грудь тонкой невидимой верёвкой. Медные полосы в дверном косяке вспыхнули, стекло прогнулось внутрь без звука, а далёкая белая линия на секунду показалась ближе, чем стена лазарета. За ней Андрей увидел чёрную воду и высокие растения, хотя на карте там лежали камни.

Он схватился за подоконник.

Фирсов вскочил.

— Вам дурно?

— Доктора.

Матрос нажал кнопку. Бельская прибежала с Анной Павловной. Пока измеряли пульс, видение исчезло. Остались холодный пот и слабое тепло вдоль позвоночника.

— Что почувствовали? — спросила Бельская.

Андрей описал. Она посмотрела на погасшие медные полосы, потом на север.

— Всплеск зафиксирован всей базой. Но здесь защитный контур должен был его отсечь.

— Не отсёк.

— Для нас отсёк. Анна Павловна ничего не почувствовала. Я — только прибором.

— Значит, опять неправильно устроен.

— Возможно, вы реагируете не на ману, а на само пространственное смещение.

Ярославцев появился у двери, уже в сюртуке, с револьвером под полой.

— Это связано с патрулём?

— Я не знаю, — сказала Бельская.

— Видел чужой берег, — ответил Андрей. — Или решил, что видел.

Следователь посмотрел на карту, где отметки поиска обрывались у каменной гряды.

— Фирсов, никому ни слова. Доктор, запись под высшим грифом. Плеханов остаётся здесь.

— Я и так здесь.

— Теперь дверь закрывается не только от вас. Никого не впускать без списка.