Служба продолжается (СИ), стр. 47

Часовой снаружи получил приказ. Медные полосы снова зажглись, на этот раз красным.

Мир за окном выглядел обычным: серое море, снег, крыши. Только Андрей уже знал, что несколько секунд видел через него что-то другое.

Белая борозда ответила на поиск.

Ответ оказался не сообщением, а переменой правил.

Через несколько минут в коридоре загремели сапоги. Санитары вынесли из соседней комнаты лишние койки, часовой получил ещё одного сменщика, а у лестницы появился вооружённый матрос с переносным барьерным щитом. Никто Андрею ничего не объяснял. И не должен был: он оставался задержанным, пусть теперь и задержанным, к мнению которого прислушались над картой.

Бельская заставила его лечь, приложила к груди обычный стетоскоп и только потом взяла серебряный диск.

— Ещё раз такое почувствуете — зовёте меня до того, как начнёте смотреть сквозь стены.

— Я не планировал.

— Ваш организм вообще ничего со мной не согласовывает.

За дверью Карпов требовал включить его в резервную группу. Гребнев отказал. Голоса были приглушены деревом, но смысл угадывался без слов: боцман хотел идти за крестником, командир хотел оставить на базе человека, способного собрать новый поиск, если первый не вернётся.

Андрей закрыл глаза. В чужом флоте действовала та же арифметика. Нельзя отдать всех опытных людей первой волне, даже если один из пропавших тебе как сын. Нельзя назвать это равнодушием. И легче от правильности решения не становится.

Красные полосы на дверном косяке ровно мерцали. Где-то далеко ударил одиночный выстрел сигнального орудия. База перешла на ночное расписание тревоги.

— Пульс восемьдесят четыре, — сказала Бельская. — Для человека, который только что увидел другой мир, неприлично спокойно.

— Я пока не уверен, что видел.

— А я пока не уверена, что вы человек без контура.

Она произнесла это без угрозы, как врач, которому не сошёлся анализ.

Андрей посмотрел на дверь, за которой готовили людей к поиску.

— Сначала найдите патруль. Потом разбирайте меня.

— Одно другому не мешает.

В этом мире, понял он, чудеса тоже подчинялись служебному распорядку.

Интерлюдия II "Чужой ритм"

За Белым морем, место не установлено, ночь без земной даты

Первой дрогнула длинная стрелка.

Она была вырезана из кости существа, название которого он давно перестал переводить на русский. Конец стрелки прошёл над медным кругом, вернулся, остановился на делении «север» и снова качнулся. Короткая серебряная стрелка оставалась неподвижной. Ртуть в стеклянной спирали поднялась на два пальца и медленно опала.

Человек ждал.

Он сидел на складном табурете под навесом из чёрной кожи. Перед ним на каменной плите стоял прибор, который в Петербурге назвали бы смесью морского хронометра, гальванометра и издевательства над хорошим мастером. Два латунных корпуса были стянуты ремнями. Между ними вращался кварцевый диск, покрытый сеткой тоньше волоса. По краям торчали стеклянные трубки, костяные указатели, железные пластины и одна ветка местного дерева, обмотанная серебром.

Прибор выглядел примитивным только для того, кто не понимал, зачем каждая часть собрана из материала другого мира.

Стрелка дрогнула второй раз.

Человек перевернул песочные часы. Песок в них шёл вверх.

Вокруг стоял лес. Чёрные хвойные деревья росли прямо из серого камня, не оставляя вокруг корней ни земли, ни мха. Иглы были длинными, прозрачными и звенели под ветром. В промежутках между стволами лежала вода, но отражала она не небо, а тусклые красные полосы, уходившие вниз на невозможную глубину.

Над лесом висел спутник, слишком большой для Земли. Его бледный край занимал четверть неба. По поверхности медленно двигались тени облаков, хотя воздуха там быть не могло. Рядом горели три маленькие луны, выстроенные почти ровной линией.

Человек посмотрел на них, сверил угол с насечкой на деревянной рейке и записал время.

Писал он по-русски, дореформенной орфографией, но быстро и без твёрдых знаков там, где они только мешали. Привычки переживают государства неравномерно.

«Импульс: северный маршрут. Начало — после третьего подъёма малого спутника. Продолжительность первого отклика — 7,4 удара местного маятника. Повторный отклик слабее. Материальный след вероятен».

Он оставил место и приписал:

«Ритм чужой».

Стрелка вернулась к нулю.

Человек не двигался ещё три минуты. Короткие события часто имели длинный хвост. Пространство успокаивалось не сразу: сначала исчезало давление, затем цветовой сдвиг, потом начинали врать магнитные камни. Если вскочить при первом затишье, можно было принять собственные шаги за новое возмущение.

Из леса донёсся сухой треск.

Он положил ладонь на рукоять пистолета. Оружие было длинным, тяжёлым, с барабаном на семь зарядов и пластиной незнакомого тёмного металла вдоль ствола. Палец остался вне спусковой скобы.

Между деревьями прошёл зверь. Высокий, на шести тонких ногах, с плоской головой. Прозрачные иглы касались его спины и звенели ниже. Зверь остановился, повернул голову к навесу, но запах человека здесь давно перестал означать пищу. Через минуту он исчез в красных отражениях.

Человек убрал руку с оружия.

На вид ему можно было дать тридцать пять. Иногда тридцать. В хорошем свете — меньше. Волосы оставались тёмными, лицо худым, движения точными. Только глаза портили правдоподобие. Не старческие. Слишком терпеливые.

Он открыл дорожный сундук. Внутри лежали свёрнутые карты, пять сменных рубашек, набор инструментов и книги, пережившие несколько переплётов. Самый тонкий журнал был обтянут потемневшей кожей. На корешке не было названия.

Человек перелистал страницы.

1731 год. Слабый удар на северо-востоке, материального следа не найдено.

1758 год. Двойной разрыв, один живой объект, контакт не установлен.

1814 год. Пространственный шум продолжительностью девять минут, выход к воде, обратный путь закрыт.

1867 год. След искусственной стабилизации, источник неизвестен.

Записи занимали по несколько строк. Между датами лежали десятилетия обычной работы: переходы, болезни, войны, неудачные измерения, гибель приборов и людей. Чудо, если встречать его достаточно долго, становилось редкой разновидностью плохой погоды.

Но нынешний след отличался.

Он достал из ящика пластину 1700 года. Серебро потемнело по краям, в центре сохранялась выцарапанная схема: линия, круг, три коротких ответвления. Под ней рукой давно умершего человека было написано: «Пришедший не имел входного следа. Возмущение возникло после его появления».

Сегодня стрелка показала то же.

Не дверь открылась и пропустила тело. Сначала появилось тело, а уже потом мир попытался объяснить себе, откуда оно взялось.

Человек подвинул лампу. Пламени внутри не было. Свет давал кусок тёплого минерала, вынутого из реки на другом конце этого мира. В его свете старое серебро казалось покрытым инеем.

Можно было отправиться к переходу немедленно.

До северного окна — три дня по камню, если не начнётся дождь. Потом семь часов вдоль солёного болота. Переход держался не больше четверти часа и открывался только при совпадении двух приливов. Если успеть, он оказался бы ближе к Белому морю, чем когда-либо за последние годы.

Раньше он бы пошёл.

В 1731-м шёл за каждым отклонением, потому что надеялся найти дорогу назад. В 1758-м — потому что верил, что любой пришедший будет таким же, как он. В 1814-м — потому что одиночество уже стало привычным, но ещё не перестало болеть. В 1867-м он потерял двух людей из-за поспешности и после этого научился отличать возможность от приказа.

Сейчас данных не хватало.

Северный импульс мог означать человека. Мог — животное, предмет, кусок корабля, выброшенный не из того года. Мог оказаться отражением работы русских установок у Белой борозды. Империя за последнее столетие стала любопытнее и самоувереннее. Учёные прокладывали провода туда, куда раньше ходили только священники и смертники, а чиновники выдавали разрешения с печатями, будто пространство уважало ведомственные подписи.