Служба продолжается (СИ), стр. 24

Он вошёл под двуглавым орлом.

Впервые с момента белой вспышки Андрей по-настоящему испугался.

Интерлюдия I. Донесение № 7412

Санкт-Петербург, 25 сентября 1890 года

Донесение пришло в половине восьмого утра, когда Степан Игнатьевич Ярославцев собирался домой.

На столе уже лежали две закрытые папки, револьвер в потёртой кобуре и перчатки. Ночная смена закончилась двадцать минут назад. Дежурный чиновник принял журнал, перепроверил печати и даже успел спросить, не подать ли экипаж. Ярославцев отказался. До квартиры было четверть часа пешком, дождь прекратился, а после ночи, проведённой над чужими письмами, человеку полезно увидеть улицу, где люди не шифруют каждую фразу.

Он застегнул пальто.

В стене за спиной ударил звонок.

Не дверной. Северная линия.

Звонок повторился трижды, затем дважды. На латунной доске над аппаратом загорелась синяя надпись: «Архангельский узел. Срочно».

Ярославцев снял пальто.

Дежурный чиновник сделал вид, что не заметил его взгляда.

— Принимайте, — сказал Степан Игнатьевич.

Аппарат занимал половину стены. Медные контакты, клавиши, барабан с узкой бумажной лентой и три пластины согласования, которые всегда пахли грозой. Оператор повернул рукоять. Внутри щёлкнуло, синяя надпись распалась на отдельные буквы. Бумажная лента поползла, и стальные иглы начали выбивать точки.

Обычная телеграмма шла бы через Морское министерство, потом через канцелярию губернатора, потом попала бы к дежурному отделу. Северная линия существовала для сообщений, которые не должны были задерживаться в чужих руках. Пользовались ею редко: каждый сеанс съедал заряд пластин, стоивший больше годового жалованья мелкого служащего.

Лента ползла почти десять минут.

Ярославцев стоял рядом и читал первые строки до расшифровки. Номер поста. Время. Сигнал берегового разрыва. Один зверь второго боевого разряда убит. Задержан неизвестный мужчина.

Пока ничего, ради чего следовало поднимать секретную линию.

Потом появилось описание оружия.

«Ружьё короткое, автоматического действия, магазин отъёмный, тридцать малых патронов. Детали обработаны машинным способом неизвестной точности. Клейма русскими буквами. Порох без чёрного остатка. Двенадцать выстрелов убили клыкастого нырца…»

Ярославцев положил перчатки обратно на стол.

— Полностью, — сказал он оператору. — Ничего не сокращать.

— Там расход пластины…

— Я оплачу из вашей пенсии, если потеряете хоть слово.

Оператор больше не спорил.

Следом пришло описание задержанного: мужчина около пятидесяти лет, русский язык, неизвестная полевая форма, отсутствие читаемой магической сигнатуры, множественные старые боевые повреждения. Называет себя старшим мичманом Северного флота Российской Федерации. Предъявляет пластину с портретом и датами двадцатого столетия. При нём приборы неизвестного назначения, материалы, не определённые береговой мастерской, и взрывные устройства.

В конце стояла подпись капитана 1-го ранга Гребнева и просьба прислать уполномоченного Тайной канцелярии.

Ярославцев отрезал ленту сам.

— Архангельску подтвердить приём. Гребневу передать: задержанного не допрашивать с применением магии, имущество опечатать, людей патруля развести по разным помещениям и взять отдельные объяснения. Никого не наказывать за разговоры до моего прибытия — только записать, с кем говорили.

— Гриф?

— Пока «Особой важности».

Слова ещё не успели уйти в линию, а Ярославцев уже пожалел о «пока». Для обычного иностранного агента оружие могло быть опытным образцом. Для одарённого — отсутствие сигнатуры могло оказаться маскировкой. Безумец способен назвать любой год. Но все три странности сразу требовали либо чрезвычайно дорогой операции, либо объяснения, которое Степан Игнатьевич не желал придумывать до завтрака.

Особенно ему не нравилась нашивка.

В приложении к донесению находился рисунок: жёлтый кани, якорь, звезда, незнакомая надпись «Северный флот». Художник с базы старательно передал машинную вышивку, ровные края и нити из материала, который не горел при пробе, а только плавился.

Ярославцев видел иностранные формы. Британские, германские, японские, американские. Видел подделки под русские части, изготовленные так искусно, что интенданты спорили о них неделями. Никто не стал бы снабжать агента знаком принадлежности к несуществующему флоту и одновременно писать на оружии русское имя.

Если только задача агента не состояла именно в том, чтобы его заметили.

Степан Игнатьевич составил короткую шифротелеграмму. Не на имя директора департамента, не морскому министру и не начальнику северного отдела. Адрес был личным:

«Гавриилу Андреевичу. Северное донесение № 7412. Признаки события категории, не предусмотренной действующим сводом. Прошу немедленного просмотра».

Он приложил первые две полосы и рисунок нашивки.

Через семь минут пришёл ответ:

«Доставить подлинник. Ярославцеву выехать сегодня. До отъезда явиться».

Степан Игнатьевич снова надел пальто.

Домой он уже не собирался.

Гавриил Андреевич Черкасский читал донесение у окна.

За стеклом светлела Фонтанка. По мокрой набережной шли экипажи, над крышами висел дым, первый электрический трамвай звенел у поворота слишком резко для раннего часа. В кабинете было тихо. Даже часы на каминной полке двигали стрелки без звука — подарок одного государя, пережитого владельцем на сто семьдесят лет.

Ярославцев стоял у двери и ждал.

Черкасский прочёл донесение один раз быстро, второй — медленно. На описании раны нырца задержался. На датах в удостоверении провёл ногтем по строке. Рисунок нашивки отложил отдельно.

Лицо его не изменилось. Сухой мужчина поздних пятидесяти, аккуратно подстриженная седина, высокий воротник, руки без старческой дрожи. Только Ярославцев, работавший с ним двенадцать лет, заметил, что начальник перестал моргать.

— Кто ещё видел? — спросил Черкасский.

— На базе — патруль, караул, фельдшер, капитан 1-го ранга Гребнев. Здесь — оператор северной линии, дежурный и я.

— Морское министерство?

— Гребнев отправил обычное извещение об аварии берегового заграждения. О задержанном там нет.

— Разумный человек.

Черкасский подошёл к внутреннему сейфу. Не к большому железному шкафу с текущими делами, а к узкой двери в стене. Ключ он носил на цепочке под жилетом. После ключа приложил ладонь к тёмной пластине. По краям двери пробежал красный свет.

— В верхнем отделении синяя папка, — сказал он. — Без номера.

Ярославцев не двинулся.

— Мне?

— Если бы я хотел достать сам, не давал бы распоряжения.

В сейфе лежали документы разных эпох. Пергамент, плотная петровская бумага, современные фотопластины в чёрных конвертах. Синяя папка оказалась в самом низу. На обложке не было грифа, только год: 1700.

Черкасский принял её обеими руками.

Внутри лежал выцветший лист. Ярославцев видел текст вверх ногами, но разобрал несколько слов: «гренадер», «под Нарвой», «не знает рода своего». Ниже — рисунок странной пряжки и описание ткани, которую не смогли определить мастера Оружейной палаты.

— Это связано? — спросил он.

— Я не знаю.

Черкасский произнёс ответ без раздражения. Для человека, который обычно знал хотя бы то, чего не знают остальные, эти три слова звучали почти признанием.

Он перелистнул ещё страницу. Там стояли две реплики, записанные рукой молодого писаря:

«Что ты сделал?»

«Не знаю, государь».

Черкасский закрыл папку.

— На Север поедете через Архангельские врата. Возьмёте двух проверенных людей, врача Канцелярии не брать: Гребнев обидится, а его Бельская лучше половины столичных. Задержанного не ломать, не пугать и не заставлять демонстрировать способности. Если он говорит правду, давление испортит нам единственный источник. Если лжёт — при спокойном разговоре ошибётся быстрее.