Служба продолжается (СИ), стр. 23

Седых проверил счёт, не вынимая патроны. Кивнул.

— Так и есть.

Воронков записал: «четыре коробки съ малыми патронами, одна пустая». Андрей заставил его зачеркнуть и написать «магазины». Не из педантизма. Расписка должна позволять потом доказать, что пропало.

Пистолет писарь назвал револьвером. Седых уже сам поправил:

— Пистолет самозарядный. Магазинов три. Пятьдесят патронов общим числом.

— Самозарядный, — повторил Воронков с явным удовольствием от нового слова.

На гранатах удовольствие закончилось. Их не вынимали из ящика. Андрей продиктовал обозначения и отдельно заставил записать, что кольца и предохранительные рычаги целы.

— Две бомбы ручные… — начал писарь.

— Гранаты, — сказал Андрей.

— У нас в описи «бомбы» понятнее.

— Мне расписка нужна, а не понятнее. Пишите оба слова.

Боцманмат посмотрел на Ростовцева.

— Настырный ваш задержанный, ваше благородие.

— Он ничей, — ответил мичман. — Пока.

Дальше пошли нож, мультитул, радиостанция с двумя аккумуляторами, телефон, пауэрбанк, фонари. Для каждого предмета приходилось придумывать описание. Воронков писал «неизвестный электрический прибор», Андрей уточнял назначение, Ростовцев запрещал включать.

— Этот с треснутым стеклом — телефон? — спросил боцманмат.

— Да.

— Без провода?

— Без провода.

— С кем говорит?

— Сейчас ни с кем.

— Удобная вещь для допроса, — заметил Седых.

Документы положили в отдельный конверт. Сигареты пересчитали: четыре закрытые пачки, восемь штук в открытой. Воронков поднял одну пачку к носу, прочёл название и нахмурился из-за предупреждения о вреде курения.

— Казна сама пишет, что табак убивает?

— Не казна. Производитель обязан.

— И после этого покупают?

— Покупают.

— Странные у вас люди.

— Такие же.

Аптечку Андрей попросил оставить при нём. Ростовцев разрешил после того, как Седых осмотрел содержимое и убедился, что внутри нет ещё одного оружия. Рюкзак тоже вернули, изъяв образец ткани. Свёрток положили в стеклянную банку, банку опечатали сургучом.

В конце Воронков переписал список на отдельный лист, поставил время, подписи Ростовцева, Седых и начальника караула. Андрей расписался своим карандашом и получил нижнюю половину листа с дублированными строками.

Бумага была грубой, печать — настоящей. На ней читались двуглавый орёл и слова «ВМБ Святой Михаил».

Андрей сложил расписку и убрал во внутренний карман.

Теперь оружие было сдано не неизвестным людям. Оно находилось у русского караула по документу. Разница казалась тонкой только тому, кто никогда не отвечал за ствол.

К этому времени прибежал лекарский помощник — плотный мужчина в короткой тёмной шинели, с кожаным саквояжем и запотевшими очками. На флотского офицера он не походил и представился без чина:

— Фельдшер Матвей Петрович Кудинов. Где рана?

— Левый бок. Касательная. Перевязан.

— Это я сам увижу. Садитесь.

— Здесь холодно.

— Потому и садитесь быстро.

Кудинов говорил с той властностью, которую врачи приобретали независимо от государства и века. Андрей опустился на скамью у караульной стены. Фельдшер разрезал внешний слой повязки ножницами, осмотрел края раны, приложил ладонь к груди и велел глубоко вдохнуть.

— Вода в лёгкие попала?

— Нахлебался. Откашлял не всё.

— Голова кружится?

— После выстрелов сильнее. До этого был близкий взрыв.

— Когда?

Андрей посмотрел на часы.

— Для меня часа четыре назад.

— Для него, — повторил Кудинов и поднял глаза на Ростовцева. — Зрачки равные. Жар пока не поднялся, но холодный весь. Рану чистил чем?

— Водой. Пакет стерильный.

Фельдшер взял использованную упаковку, прочёл современную маркировку. Пальцы у него задержались на идеально ровном шве.

— Материя чудная. А сделал правильно. Только ходить ему больше не следует.

— До лазарета двести саженей, — сказал Седых.

— Тогда донесёте, если упадёт.

Кудинов вынул из саквояжа небольшой стеклянный диск в медной оправе. Провёл им над раной. Внутри диска загорелись тёплые жёлтые точки, сложились в дугу. Возле кожи Андрея дуга дрогнула и рассыпалась.

Фельдшер повторил движение.

Тот же результат.

— Что? — спросил Ростовцев.

— Не знаю. Искатель не берёт.

— Ладожин говорил, он пустой.

— Пустых людей не бывает. На покойнике и то остаток виден несколько часов.

Кудинов посмотрел на Андрея уже не как на пациента, а как на незнакомый симптом.

— Откуда вы, милостивый государь?

— Если скажу, вы всё равно не поверите.

— Моё дело не верить. Моё дело — чтобы вы не умерли до того, как поверят другие.

Он промыл рану жидкостью с резким травяным запахом, наложил чистую льняную повязку поверх современной и заставил Андрея выпить несколько глотков горячей воды из фляги. В воде чувствовалась мята и металл.

— В лазарет, сухое платье, согревать медленно, — распорядился Кудинов. — И не давать ему спать, пока лекарь не осмотрит голову.

— Доктор Бельская на ночном дежурстве? — спросил Ростовцев.

— Была. Теперь уже весь лазарет на ногах из-за тревоги.

Кудинов собрал инструменты. Прежде чем уйти, ещё раз взглянул на стеклянный диск, постучал по оправе и попробовал на собственной ладони. Жёлтые точки появились сразу.

— Исправен, — пробормотал он. — Вот же напасть.

Андрею помогли встать. Нога выдержала, но мир на секунду сузился до серого пятна. Седых подхватил его под локоть раньше, чем он потерял равновесие, и тут же отпустил.

— Дойдёте?

— Дойду.

— Все так говорят.

— Потому вы и стоите рядом.

— А вы наблюдательный.

За первой решёткой находился двор, за второй — каменная арка. Над ней расправлял крылья двуглавый орёл. Не герб с современной печати, а большой литой знак под императорской короной. В одной лапе скипетр, в другой держава. Под орлом шла синяя эмалевая лента:

«Военно-морская база Святой Михаил».

Ниже висела бронзовая памятная доска.

Андрей прочёл первую строку на ходу:

«Переустройство северных ворот завершено в царствование Его Императорского Величества Николая IV Кирилловича…»

Николая Четвёртого в его истории не было.

Во второй строке стоял год.

1890.

Не 1990-й. Не серийный номер. Не оборванная дата на светильне.

Тысяча восемьсот девяностый.

Андрей остановился.

Ладожин снова коснулся его спины.

— Идти велено.

Он не двинулся.

Перед глазами всё осталось резким: капли на бронзовой доске, зелёная патина в углублениях букв, царапина на прикладе винтовки часового, пар изо рта Ростовцева. Это не было головокружением. Наоборот, мир вдруг приобрёл такую ясность, что от неё стало нечем дышать.

В Африке Андрей не испугался, когда понял, что транспорт не вернётся. Там оставалась работа. Люди, секторы, боеприпасы, минуты. Страх можно было разложить на команды.

Здесь команд не существовало.

Его страна ещё не родилась. Родители не родились. Ни брат, ни сестра, ни один человек, которого он помнил, не появится на свет почти столетие. База «Рубеж» не горела, потому что её не было. Костин не погиб, потому что до его рождения оставалось больше ста лет.

И всё же Андрей помнил, как Костин падал у двери.

Память стала единственным местом, где существовали его люди.

— Плеханов! — резко сказал Ростовцев. — Вам дурно?

Он заставил себя вдохнуть.

— Нет.

— Вы побелели.

— Год увидел.

Мичман проследил его взгляд до доски.

— Что с годом?

Андрей посмотрел на молодого офицера, на квартирмейстера Седых, на матроса с невозможным светом под кожей.

— Ничего, — сказал он. — Теперь сходится.

— Что сходится?

— Всё самое плохое.

Седых сделал знак караулу.

— Лекаря сюда. Похоже, всё-таки контузия.

— Контузия есть, — согласился Андрей. — Только доску я вижу правильно.