Служба продолжается (СИ), стр. 25

— Академию уведомлять?

— Нет.

— ИКПЯ?

— Пока нет.

— Морского министра?

Черкасский посмотрел на него.

— Особенно нет.

Он взял донесение № 7412, зачеркнул прежний гриф и собственноручно написал новый. Такой уровень Ярославцев видел дважды: после покушения на государя и при исчезновении крепостных врат на Кавказе.

— Что мне считать главной задачей? — спросил он.

— Установить, кто он, откуда и почему появился именно там.

— А если это второй человек из дела тысяча семисотого года?

Черкасский долго молчал.

— Тогда выяснить, почему между ними сто девяносто лет.

Он поставил подпись под грифом и вернул лист.

— И ещё, Степан Игнатьевич. Не пугать. Не убивать. И, ради Бога, не отдавать академикам целиком.

Глава 5. "Святой Михаил"

Военно-морская база «Святой Михаил», 25 сентября 1890 года

Изолированная палата оказалась комнатой на втором этаже лазаретного корпуса. Не камерой — на двери не было ни засова, ни глазка, окно выходило не во двор-колодец, а на гавань. Но за дверью менялись часовые, ручку снаружи проверяли каждый раз, когда в коридоре проходили шаги, а две тонкие медные полосы в косяке мерцали ровным синим светом.

Андрей определил назначение полос не сразу.

Через пять минут после того, как его привели, матрос 1-й статьи в белом переднике внёс таз с горячей водой. Перешагивая порог, он машинально коснулся медной бляхи у двери. Полосы на мгновение погасли. Когда матрос вышел, синий свет вернулся.

Сигнализация. Возможно, ещё и запирающее устройство.

В двадцать первом веке Андрей проверил бы магнит, проводку, контроллер и направление кабеля. Здесь кабель уходил в стену, сложенную из камня, а бляха была покрыта тонкими линиями, похожими на морозный узор. Он не трогал её. Не потому, что боялся удара. Просто побег не решал ни одной задачи.

Ему дали сухую нижнюю рубаху, шерстяные кальсоны, серые флотские брюки и толстые носки. Всё чистое, грубое и на размер велико. Собственную форму унесли сушить после того, как фельдшер Кудинов заставил Андрея снять её под надзором двух санитаров. Разгрузку, шлем, бронежилет и рюкзак оставили в оружейной под расписку. Аптечка лежала на тумбе: её разрешили сохранить, но каждый карман опечатали бумажной полоской с подписью мичмана Ростовцева.

Левую ногу тянуло от бедра до колена. Рана на боку ныла ровно, без горячей пульсации. Голова после бессонной ночи стала тяжёлой, однако шум в ушах уменьшился. Он сидел на узкой кровати, опираясь спиной на стену, и делал то, что всегда делал в ожидании: собирал обстановку по мелочам.

Кровать железная, заводская. Болты одинаковые. Матрас набит не соломой — конским волосом или морской травой. Стекло в окне ровное, без пузырей. На тумбе — электрическая лампа с матовым плафоном, рядом медная кнопка вызова. Под потолком ещё один светильник, внутри которого плавало молочно-белое свечение без нити накала. На стене висел эмалированный лист с правилами лазарета, отпечатанный типографским способом. Орфография старая, но вполне читаемая. Внизу стояло: «Утверждено Медицинским управлением Морского министерства, 1887».

Не декорация.

Слишком много незаметной, дорогой, скучной работы для декорации.

За окном медленно открывалась база.

Сначала Андрей увидел только мокрые крыши, каменную стену и кусок причала. Потом туман поднялся над бухтой, и за стеной проявились корпуса.

Ближе всех стояла небольшая канонерская лодка. Низкий металлический борт, короткая толстая труба, две мачты, орудие под щитом на носу. Обводы напоминали корабли конца девятнадцатого века с музейных фотографий, но вдоль ватерлинии шли тёмные пластины, разделённые медными перемычками. Над кормой вращалась ажурная рамка. Каждый оборот сопровождался бледной дугой, которая скользила по воде и исчезала в камнях мола.

На причале работала паровая лебёдка. Шестерни были открыты, рабочие в брезентовых куртках подавали мешки с углём. Рядом четверо матросов катили тележку, на которой лежал цилиндр в человеческий рост. Цилиндр светился изнутри янтарным, и никто не обращал на это внимания.

Ещё дальше, над внешним рейдом, висел дирижабль.

Андрей долго смотрел на него, решая, можно ли доверять глазам. Серебристая сигара шла против ветра на высоте метров трёхсот. Под оболочкой висела закрытая гондола с двумя пропеллерами. Между ней и берегом тянулась прерывистая зелёная нить, вспыхивавшая через равные промежутки.

Связь или навигационный луч.

Дирижабль сделал круг над гаванью, качнул плоскостями и ушёл к северу. На крыше сигнальной башни ему ответили три синие вспышки.

Андрей выругался вполголоса.

В дверь постучали.

Не дожидаясь разрешения, вошёл тот же матрос в переднике. Худой парень с большими ушами и перевязанным указательным пальцем нёс поднос: миску каши, ломоть чёрного хлеба, кружку чая и маленькую солонку.

За ним остался часовой.

— Есть велено, — объявил матрос.

— Кем?

— Госпожой доктором. Сказала: если откажется, записать отказ, а потом всё равно накормить.

— Разумная женщина.

— Это вы ей сами скажите.

Матрос поставил поднос и посмотрел на окно.

— «Зоркий» вернулся, — сказал он.

— Канонерка?

Парень перевёл взгляд на Андрея.

— Вы почём знаете?

— На борту имя видно.

— Сюда не видно.

Имя действительно находилось на противоположном борту. Андрей увидел только две последние буквы на кормовом флажке и не придал этому значения.

— По классу угадал.

— А-а.

Матрос не поверил. Запомнил — да.

— Как зовут? — спросил Андрей.

— Матрос 1-й статьи Семён Бобров.

— Палец где оставил, Семён?

— Не оставил. Прищемил крышкой стерилизатора.

— Значит, пока комплектный.

Бобров улыбнулся, но тут же вспомнил, что разговаривает с подозрительным человеком, и сделал лицо серьёзным.

— У вас всё такое? — спросил Андрей, кивнув на молочную лампу.

— Какое?

— Светится само.

Семён поднял глаза к потолку.

— Дежурный свет. Накопитель в подвале. Электричество ночью для операционной берегут.

— А вдоль воды на канонерке?

— Гасительные пластины. Чтобы нырец борт не бил и малые волны снимать. Вы будто никогда корабля не видели.

— Такого — не видел.

— А свой Северный флот видели?

— Двадцать восемь лет.

Семён почесал неповреждённым пальцем за ухом.

— И всё у вас там без маны?

— Всё.

— Врёте.

— Скорее всего, — согласился Андрей. — Тебе же спокойнее.

Часовой кашлянул в коридоре.

Семён выпрямился.

— Посуду через час заберу.

— Чай крепкий?

— Лазаретный.

— Это не ответ.

— Это предупреждение.

Он вышел. Медные полосы вспыхнули за его спиной.

Каша оказалась гречневой, с маслом. Андрей съел всё, вытер хлебом миску и выпил чай, который действительно был не напитком, а коричневой горячей водой. Организм принял еду с жадностью, но после нескольких ложек желудок свело. Пришлось остановиться, подышать и продолжить медленнее.

Пока он ел, гавань жила.

На «Зорком» сыграли дудку. Матросы вытянулись вдоль борта. По сходне сошёл офицер в длинной шинели, за ним двое несли закрытый ящик. У соседнего пирса водолазы в тяжёлых медных шлемах проверяли шланги. Один шланг был обычным, второй состоял из переплетённых серебристых нитей и пульсировал голубым. По рельсам узкой железной дороги прошёл маленький паровоз без трубы: вместо дыма над его котлом висел оранжевый шар, втягивавший пар обратно.

На плацу взвод матросов отрабатывал построение. Команды доносились через закрытое окно плохо, но Андрей различал ритм. «На пле-чо». «К но-ге». Винтовки двигались одновременно. Инструктор обходил строй и один раз ударил ладонью по прикладу, исправляя положение, но людей не бил.

Между казармой и мастерской прошли две женщины в форменных пальто. Одна несла чертёжный тубус, у второй на груди висела сумка с красным крестом. Ни сопровождающих, ни суеты вокруг них. В реальном 1890-м такая картина была бы возможна разве что возле больницы, подумал Андрей. Здесь всё реальное уже требовало оговорки.