Служба продолжается (СИ), стр. 18

В воображении возникали варианты. Крестьяне с вилами. Пограничники. Белые матросы из гражданской войны. Немецкий десант, говорящий по-русски. Театральная команда секретного полигона. Каждый вариант разваливался, но заставлял подумать о конкретной опасности. Это было полезнее, чем размышлять, каким образом он оказался раньше рождения собственного деда.

Андрей закрыл блокнот. На отдельной странице уже стояли числа: сто двадцать патронов к автомату, пятьдесят к пистолету, две осколочные, одна дымовая, один перевязочный пакет израсходован, вода меньше литра, сигарет восемьдесят восемь. Эти числа принадлежали ему. История за пределами страницы — пока нет.

Стрелять в людей он решил только при прямой угрозе жизни. Даже если форма окажется вражеской, первый выстрел превратит неизвестность в войну, которую один человек с четырьмя магазинами не выиграет. Уходить от преследования по мокрому берегу он тоже не сможет. Значит, главной защитой станут открытые руки, понятная речь и чужая дисциплина. Андрей надеялся на последнюю больше, чем на доброту.

Он видел, как плохо обученные отряды встречают незнакомца: все кричат, каждый держит палец на спуске, никто не отвечает за общее решение. У русских моряков впереди был часовой пост, сигналы и караул. Если эта система работала, шанс на разговор оставался. Если нет — автомат всё равно лежал достаточно близко, чтобы попытаться уйти с боем, хотя Андрей честно понимал: после такой ночи далеко он не уйдёт.

Поэтому он не искал победного варианта. Искал тот, после которого обе стороны получат ещё один вопрос вместо первого трупа.

Поднять руки следовало раньше, чем его заметят через прицел. Говорить — громко, но без крика. Не приближаться к часовому, пока не позовут. Не пытаться шутить: незнакомая шутка рядом с оружием часто звучит как угроза. И главное — не позволить страху сделать голос виноватым. Он не знал, какое преступление мог совершить одним появлением, но зверя убил, защищаясь, а на берег пришёл не по своей воле.

Если ему не поверят, останутся следы, туша, гильзы и вещи. Факты могли не спасти, но без них спасаться было вовсе нечем. Поэтому Андрей шёл к чужому караулу не с надеждой на чудо, а с подготовленным докладом.

Другого капитала у него не осталось.

Андрей дождался, пока судно скроется. Потом вернулся к туше и обошёл вокруг неё по широкой дуге.

На песке обнаружились другие следы. Мелкие, почти стёртые приливом. Не один зверь выходил из воды. По меньшей мере три. Два следа уходили обратно к морю, один — тот, который привёл к убитому хищнику, — пересекал дорогу.

Молодой, решил Андрей. Скорее всего, молодой. Крупные остались в воде или не стали рисковать.

Мысль не понравилась.

Он подтянул рюкзак и продолжил путь, теперь держась дальше от кромки леса. Дорога шла вдоль бухты. Дым впереди стал плотнее, в нём появился запах каменного угля, горячего масла и чего-то сладковатого, напоминавшего озон после грозы.

За брошенными мешками обнаружилась причина паники на дороге. В канаве лежала телега, перевёрнутая на бок. Одно колесо продолжало медленно вращаться от ветра. Оглобля была сломана. Кожаная упряжь тянулась в лес, ремень на конце оборван.

Крови Андрей не увидел.

Лошадь, вероятно, вырвалась. Люди тоже ушли своими ногами: на мягкой земле отпечатались два разных следа, оба направлялись к порту. Значит, зверь атаковал груз, но никого здесь не убил. Или тела утащили в лес.

Проверять лес Андрей не собирался. Если там был раненый человек, он мог кричать. Если лежал без сознания — найти его ночью среди камней без собаки и света почти невозможно. Порт находился рядом; лучше поднять тех, кто знал местность.

На днище телеги сохранилась выжженная надпись. Андрей протёр грязь:

«Казённый транспорт. Бѣломорская флотилія».

Он прочёл дважды.

Буквы были русскими. Орфография — дореволюционной. Слово «казённый» употреблялось не в реконструкции для туристов, а как служебная маркировка. Клеймо уходило глубоко в древесину, поверх него лежал старый слой смолы.

Андрей присел на корточки и закрыл лицо ладонью.

Думать пришлось всё равно.

Если это постановка, она требовала целого архипелага, неизвестного животного, работающего парового судна, десятков людей, особой техники и полного подавления спутникового сигнала. Всё ради старшего мичмана, который не знал государственных тайн уровня такой операции.

Если это кома, то сознание строило мир с чрезмерной подробностью и болью.

Оставалась версия, для которой у него не было служебного термина.

Андрей вынул из кармана кованый гвоздь, положил на клеймо. Металл и буквы совпадали по времени хотя бы внешне. Потом достал жетон. Современная штамповка рядом с ними выглядела предметом из другого мира.

Он убрал оба.

— Пока ничего не решаем, — сказал себе. — Сначала люди.

Но впервые это была не отсрочка вывода. Это было признание: вывод уже существует, просто Андрей не готов его произнести.

С каждым шагом проявлялись признаки человеческого жилья. На дереве висела дощечка с выцветшим чёрным кругом. Через ручей был переброшен аккуратный мостик. У обочины стоял каменный столб, в верхнюю часть которого вставили мутное стекло.

Когда Андрей приблизился, стекло загорелось.

Не вспыхнуло электрической нитью. Внутри медленно собрался жёлтый туман. Он уплотнился, заполнил шар и дал ровный свет.

Андрей остановился в трёх шагах.

На столбе не было провода. Землю вокруг он не раскапывал, но никаких изоляторов, коробок или кабельных вводов не увидел. Свет реагировал на приближение человека — или на движение, тепло, металл.

Он обошёл столб. На задней стороне бронзовая табличка несла буквы:

«Светильня № 16. Поверена…»

Последняя строка заросла зелёным налётом. Андрей протёр её перчаткой. Показалось: «авг. 90».

Девяносто могло означать 1990 год. Тогда устройству тридцать пять лет, а сруб ещё старше. Могло означать серийный номер. Могло — что угодно.

Слово «светильня» выглядело старым, но вполне подходило для музейной стилизации.

Он прошёл мимо. Через двадцать шагов свет в шаре начал гаснуть.

Следующий столб загорелся раньше, чем Андрей к нему приблизился. На этот раз жёлтый туман дёрнулся к той стороне стекла, которая была обращена к нему, словно чувствовал не просто движение, а направление.

— Сенсор, — сказал Андрей.

Слово прозвучало как просьба.

Дорога после второго столба раздваивалась. Основная колея шла вниз, к бухте. Узкая дорожка поднималась на каменный холм, где на фоне неба темнела невысокая башня. С холма можно было осмотреть порт прежде, чем выходить к людям.

Андрей выбрал подъём.

Последние силы возражали. Колено ныло непрерывно, повязка тянула кожу, мокрая одежда больше не согревалась от движения. Он сократил шаг и поднимался боком, ставя здоровую ногу выше. Автомат держал на ремне, чтобы освободить руки.

Башня оказалась наблюдательным постом. Каменное основание, деревянная верхняя площадка, железная лестница. Дверь внизу была заперта, зато сбоку стоял открытый навес с лавкой. На стене под ним висела табличка: «Посторонним вход воспрещён». Надпись без новой орфографии, с твёрдым знаком на конце.

Андрей прислонился к стене и долго восстанавливал дыхание.

На лавке лежала забытая рукавица. Большая, шерстяная, залатанная на ладони. Рядом — медная кружка с замёрзшим краем чая. Значит, пост не был заброшен. Часовой или наблюдатель ушёл недавно, возможно, к порту после тревоги на дороге.

Через щель в двери виднелось оборудование. Андрей посветил внутрь узким лучом. На столе стоял оптический прибор с двумя окулярами, напоминавший крупный морской бинокль. Рядом тянулись медные трубки и провода в тканевой оплётке. На дальней стене висел круглый экран из мутного стекла. По нему медленно двигалось синее пятно.

Пятно шло вдоль линии берега.

Андрей сравнил направление с местом, где оставил тушу зверя. Совпадало.

Пост следил за побережьем. Возможно, устройство уже обнаружило животное — или его самого. Если так, скрытный подход потерял смысл.