Служба продолжается (СИ), стр. 17

Зверь не возражал.

Возле задней лапы он заметил металлическое кольцо.

Сначала решил, что это часть старой снасти, попавшая под тушу. Кольцо оказалось стянуто вокруг короткого отростка у основания ласта. Не природное. Тонкая тёмная полоса с застёжкой и овальной пластиной. Зверь когда-то носил метку.

Андрей не стал снимать её голыми руками. Поддел ножом, развернул пластину к свету.

На металле были выбиты символы. Большая буква «С», цифра семь и ниже ещё две буквы, похожие на «БФ». Между ними шёл знак из тех же перекрещенных линий, что на старом дереве, только сложнее — внутри пересечения находился маленький круг.

Значит, существо знали люди. Возможно, поймали и пометили. Возможно, вывели или держали.

Андрей сфотографировал пластину, но снимать не стал. Если за животным наблюдали, метка помогала установить происхождение лучше, чем кусок ткани в фольге. Туша целиком оставалась на месте.

Он записал место условно: азимут от дороги, время, расстояние до двух заметных валунов. Настоящих координат не было. Схема в блокноте выглядела детской, но позволяла найти тушу днём.

Выполняя привычную работу, Андрей поймал себя на том, что заранее готовит доклад. Кому — неизвестно. Командиру части, полиции, спасателям, зоологу. В голове всё равно строилась последовательность: обнаружил, пытался избежать, атакован, применил оружие, израсходовал двенадцать, взял образец.

Слово «оружие» заставило посмотреть на зверя иначе.

Если в этом мире — или месте — существовали такие животные, человек наверняка научился использовать их. Метка могла быть не научной, а войсковой. Светящиеся каналы под шкурой могли делать зверя опаснее пули. А он только что убил чей-то ценный экземпляр у военного порта.

Предстоящий разговор усложнялся.

Ветер переменился, принёс запах дыма и угля. Вместе с ним издалека донёсся низкий гудок.

Пароход.

Андрей погасил фонарь и поднялся на каменный уступ.

На воде за мысом появился огонь. Сначала один белый, затем два зелёных ниже. Они двигались ровно, не качались вместе с волнами. Через несколько минут из темноты вышел силуэт судна.

Корпус был металлическим — свет скользнул по борту и отразился холодной полосой. Высокая труба выбрасывала густой дым. На носу поднималась небольшая надстройка, за ней стояла мачта с поперечиной. По размерам судно напоминало крупный буксир или малую канонерскую лодку.

Но огни на мачте не висели в фонарях.

Три зелёных шара держались в воздухе вокруг реи, медленно вращаясь. Между ними пробегали тонкие молнии. Каждый раз, когда нос судна входил в волну, шары вспыхивали ярче, и перед форштевнем на воде возникала бледная плёнка. Волна разбивалась о неё раньше, чем касалась металла.

Андрей смотрел долго.

Можно было представить скрытые тросы, стеклянные плафоны, электрическую дугу. Нельзя было представить поверхность, которая принимала удар воды в метре от корпуса и исчезала сразу после него.

Судно прошло вдоль берега и повернуло к источнику дыма. На корме мелькнул флаг. Цвета в темноте не различить, но расположение полос показалось знакомым: светлая, тёмная, светлая.

Русский триколор или игра освещения.

Судно подошло ближе к берегу. Андрей различил приземистое орудие на баке, закрытое полукруглым щитом. За трубой стояла вторая установка — не то прожектор, не то большая катушка в бронзовой раме. От неё к мачте шли толстые кабели, открытые и закреплённые на фарфоровых изоляторах.

Паровая машина работала с тяжёлым, неравномерным ритмом. По звуку — два цилиндра, небольшие обороты. Вода за кормой бурлила от винта. Ничего невозможного в движителе не было. Невозможное держалось вокруг вполне понятного корпуса как дополнительная система, встроенная людьми, которые всё равно клепали листы, жгли уголь и мазали механизмы маслом.

Это убедило Андрея сильнее светящихся шаров.

Галлюцинация могла показать летающий корабль. Она не стала бы тратить внимание на неравномерный выхлоп, потёк ржавчины под клюзом и человека у кормового шпиля, который поскользнулся, схватился за леер и сердито махнул товарищу.

Судно было настоящим. Люди на нём — тоже.

На носу мелькнула надпись, но прочесть её не удалось. Андрей поднял телефон, увеличил камерой. Буквы расплылись. Кажется, название начиналось с твёрдого знака или дореформенной «ять» — определить по качке было невозможно.

Он не снимал видео, берег заряд. Только запомнил детали: одна труба с искрогасителем, две мачты, носовое орудие, не меньше четырёх огней, скорость около семи узлов, курс в бухту. На кормовом флаге различались три горизонтальные полосы. Верхняя в свете шаров казалась почти белой, средняя — тёмной, нижняя — снова светлой.

Русский флаг.

Или голландский. Но моряки на дороге говорили по-русски, а колокол звучал с берега, похожего на Соловки.

Версия о чужой стране отступила. Версия о чужом времени заняла её место, хотя Андрей пока не разрешал себе назвать её вслух.

Он попытался определить эпоху по кораблю.

Пар, клёпаный металлический корпус, защищённое носовое орудие — в его истории это мог быть конец девятнадцатого или начало двадцатого века. Электрические огни появились бы там же. Но установка с шарами не укладывалась никуда. Если она заменяла более позднюю стабилизацию и радиолокацию, техника могла развиваться иначе десятилетиями.

Форма моряка на корме ничего не добавляла: тёмная роба и бескозырка прожили слишком долго. Флаг без герба тоже. Надпись с дореформенной буквой, если Андрей увидел её верно, указывала на время до 1918 года. Магазинные винтовки у дороги не противоречили последним десятилетиям империи.

Он перечислил это в блокноте отдельной колонкой, напротив каждого признака поставил вопросительный знак. Получился диапазон почти в сорок лет. Для человека, которого только что атаковал четырёхглазый тюлень, историческая датировка по клёпкам выглядела издевательски аккуратной.

И всё же она помогала.

Если впереди Российская империя, его речь поймут. Если конец девятнадцатого века, оружие местных достаточно опасно, чтобы не испытывать на себе. Если начало двадцатого — государственная контрразведка уже умеет обращаться со шпионами и вряд ли оценит рассказы о будущем.

В любом случае говорить придётся правду, но не всю сразу. Имя, служба, обстоятельства появления. Технологические сведения — только после понимания, кому и зачем. Политические даты будущего лучше вообще не называть, пока не выяснится настоящее.

Андрей вспомнил собственный ответ на случайном инструктаже: пленному разрешено сообщить фамилию, имя, отчество, звание, дату рождения. Тогда кто-то пошутил, что в реальной жизни сначала сообщишь всё, что потребуют. Андрей ответил: «В реальной жизни сначала доживи до вопроса».

Сейчас вопрос приближался по дороге.

Он заранее составил порядок разговора. Первым назвать себя и потребовать, чтобы ответный старший тоже представился. Затем сообщить об оружии, не касаясь его. Предупредить о гранатах и патроне в патроннике — хотя патрон он уже извлёк. Попросить врача. Не произносить слов «магия», «прошлое» и «попал во времени», пока собеседник сам не даст точку отсчёта.

Если попытаются связать — не сопротивляться, пока не начинают убивать. Если захотят отобрать вещи — добиться описи. Если полезут к гранатам без понимания — остановить голосом, а при необходимости лечь так, чтобы не дать выдернуть кольцо. Если рядом окажется человек со светящимися руками, считать его вооружённым независимо от того, держит ли он винтовку.

План был простым и потому работал только до первого чужого решения.

Андрей проверил, что кобура закрыта, нож не торчит из ножен, подсумки застёгнуты. Снял шлем и повесил на рюкзак: открытое лицо меньше пугало. Потом снова надел. Без защиты головы идти к людям, которые могли выстрелить от неожиданности, было глупо. Компромисс нашёлся в поднятом забрале и пустых руках.

Он выбрал русские слова без современной служебной скороговорки. «Не стреляйте. Я русский. Оружие разряжено». Их поймёт человек любого века. Всё остальное можно объяснить потом.