Служба продолжается (СИ), стр. 141

Андрей увидел, как Аграфена провожает мужа от врача к тёплому двору. Макар шёл медленно, держался за локоть жены, будто ещё не верил в длину обычной дороги. Он узнал Плеханова по голосу и спросил, взяли ли того, кто платил за доски. «Не всех», — ответил Андрей. Бобров кивнул: на острове люди устали от скорых обвинений и не путали задержанного делопроизводителя с человеком, который запер рабочего за дверью. Аграфена велела мужу не искать своего обидчика ночью самому. Её голос звучал строже любого казённого предписания, а Бобров впервые подчинился без спора.

Через несколько дней Гребнев попросил доставить к нему Андрея на короткий разговор. Они сидели по разные стороны комнаты: раненому нельзя долго держать спину, второму — стоять. Командир хотел сказать не о медалях. В официальном рапорте Плеханова пока называли привлечённым специалистом; эпизод у рамки описывали при участии Бельской, без фразы «создал новый боевой приём». Андрей спросил, не выглядел ли отказ героизировать его как попытка замолчать работу остальных. Гребнев ответил, что в рапорте уже стоят имена Ростовцева, Игнатьева, Ковалёва, Гурова, Оболенского и матросов, вернувших людей с опасного склона. Нельзя одновременно рассказывать правду об их действиях и объявлять, будто один человек спас крепость рукой.

— Я думал, вы будете сердиться, что вам запретили идти в бой, — сказал Гребнев.

— Я сердился. До тех пор, пока не увидел, что моя карта осталась у них на столе. Потом ещё больше, когда оказалось, что без меня всё работает.

Командир тихо засмеялся и тут же поморщился от боли. Они оба понимали другую сторону шутки: если вся система держится только на одном раненом, командир обязан не радоваться его необходимости, а исправить свою систему. Гребнев показал ему лист нового порядка на берегу, где для каждого опасного участка стояли исполнитель, проверяющий и выход. Андрей спросил, не понадобятся ли когда-нибудь люди, обученные всему этому вместе. «Понадобятся, — ответил командир. — Но у меня нет права одним росчерком создать вам новую часть или поставить вас во главе флота. Сначала научите моих ходить рядом друг с другом». Это было приглашение к работе, не аванс на звание.

У ворот стоял Карпов, ожидая его после разговора. Плечо почти перестало болеть, хотя Бельская всё ещё держала запрет на тяжёлые тросы. Боцман передал маленький свёрток: починенная лямка, за которую они держались у старой рамки. Андрей спросил, зачем она ему. «Чтобы помнили, сколько в ней было узлов не вами завязано», — ответил Карпов и быстро добавил, что давно хотел снять с неё негодную медную пряжку, но ничего приличнее для подарка на острове не нашёл. Им обоим было легче говорить о плохой пряжке, чем о тех, кто погиб до дня, когда лямка пригодилась.

День возвращения жителей на косу никто не назначал. Кузьмин пересчитал уцелевшие дома и обнаружил, что половина старых дров сложена у опасной стены. Акулина попросила хотя бы перевезти связки, пока днём держится морозец и телега не вязнет в мокрой земле. Ковалёв с двумя рабочими дал ей короткое разрешение на путь, который обследовали сначала без неё; сама женщина ждала в безопасном месте, показывала, что брать, а что оставить до полной проверки. Варя получила свою коробку с рисунками и плакала от злости: лист с домом пах чужой сухой солью, хотя она прятала его в закрытой комнате. Аглая предложила положить лист под пресс с чистой бумагой. Ребёнку не обещали вернуть море на место, помогали спасти один лист.

Гуров сообщил Сомову, что на двух опорах уже можно вести ограниченное дежурство ночью, если после каждой смены проверять железные кольца. Пасынков принёс журнал, где записал не только изменения шкалы, но и перерывы оператора на сон. Две ночи назад это могло показаться лишней графой. После истощения Шахова её отсутствие стало бы небрежностью. Шахов вышел в коридор, увидел новую страницу и попросил внести, что больше не будет скрывать онемение пальцев ради красивой ровной линии на приборе. Гуров ответил, что тоже обязан замечать пальцы людей, когда смотрит на линию. Смена, рассчитанная с учётом человеческого тела, стала частью новой защиты не хуже магического сплава.

Тучкова направила в Петербург два отдельных письма. В первом — измерения изменившейся борозды с условиями наблюдения и шириной ошибок. Во втором, адресованном коллегам, — просьба не присылать экспедиции без врачей, обученных сапёров и способа остановить опыт по их требованию. Её не просили украшать государев доклад словом «невозможное». Если однажды кто-то захочет использовать северный проход, сначала ему придётся прочесть, сколько чужого труда ушло на простое право сделать шаг назад. Андрей услышал об этих письмах от Ростовцева и впервые понял, что Варвара останется здесь не ждать его возвращения, а вести свою большую собственную работу.

Когда медики разрешили подготовку дороги, Черкасский назначил ориентировочный день отплытия — восемнадцатое ноября. Не обещал, что море обязательно выпустит судно в срок: после появления белой кромки на фарватере его ещё должны осмотреть Сомов и лоцман. Вещи Андрея вынесли для новой описи при нём. Автомат, пистолет, две гранаты и дымовая шашка лежали запечатанно. Сто двадцать патронов к автомату и пятьдесят к пистолету оставались в учёте; местных к винтовке — двадцать девять после единственного выстрела во время ночной тревоги. К оружию XXI века в обороне никто не обращался, какой бы удобной казалась мысль о нём поздним пересказчикам.

Был ещё телефон, письма из прежнего мира, фотографии, пачки сигарет. Прежнее «моё» на каждом предмете выглядело тем твёрже, чем менее привычным становился бережный казённый порядок вокруг него. Андрей попросил не вскрывать личные письма при оружейнике и получил право проверить опись отдельно с Черкасским; там, где начиналось государственное требование следить за вещами, оставалось его право знать, кто их держал и зачем. Пломбы поставили заново при двух свидетелях. Из открытой пачки он взял одну сигарету для прогулки, остальные вернул в общий пакет. Бельская встретила этот выбор без одобрения и напомнила о сердце. «Последняя на острове», — сказал Андрей, не притворяясь, будто в запасе всего одна.

Сигарету он прикурил у дальнего сухого окна, где дым не шёл к палатам. Табак был из того мира, в котором он покупал его, не думая о границах времени. Несколько затяжек не вернули ему ни погибшую роту, ни дорогу домой; дым привычно обжёг горло и растворился над северным двором. Раньше он считал, что оставит последнюю такую вещь на день возвращения. Теперь понимал, что неизвестно, настанет ли тот день и не следует ли хранить каждую мелочь как заложника несбыточной надежды. Он затушил сигарету в металлической чашке, собрал окурок и не выбросил его на чистый снег: здесь чужая фабричная бумага всё ещё могла стать уликой чьего-то неосторожного вечера.

В середине ноября с материка пришла записка от Дарьи Нестеровой. Она не благодарила за письма и не просила рассказать о подвиге. Спросила, правда ли муж перед смертью успел увидеть имя сына в карманной бумажке, которую носил при себе. Карпов позвал Бельскую, и вдвоём они сверили опись вещей. Бумажка была: простой лист с детским рисунком корабля, на обороте неразборчивыми буквами написано «Митя». Не было уверенности, что Савелий видел её в последние минуты, поэтому Карпов не стал строить для Дарьи красивую сцену прощания, которой никто не наблюдал. Ответил, что рисунок был с ним, сохранён, будет передан ей отдельно от следственного дела. Андрей прочёл письмо по просьбе боцмана и не нашёл слова, которое улучшило бы его правдивость.

Другой конверт касался Егорова. Жена просила объяснить, почему изменили защиту подающего после гибели мужа, а до неё не поставили тот же щит. Игнатьев вместе с Зябликовым разобрали старые ведомости: раньше щит у такого угла мешал доступу к затвору и его снимали на время заряжания; после боя мастер подобрал другой крепёж. В письме назвали это причиной, не оправданием. Если бы рассказать ей, что всё произошло «по законам войны», вопрос о конкретном железе исчез бы из ответа, а с ним — возможность исправлять порядок для живых. Жена не обязана была простить старую ошибку за новую конструкцию. Отправили ей чертёж щита вместе с именами людей, готовых подтвердить обстоятельства.