Служба продолжается (СИ), стр. 142

Митю Андрей не видел. Он знал о нём из рисунка и из тревоги Карпова, как сказать мальчику, что отец теперь существует для других только в прошлом времени. Андрей сам давно потерял людей из своего мира, которых не мог ни похоронить здесь, ни защитить ответным письмом. После разговора о двух конвертах он попросил Черкасского уточнить, позволят ли ему отправить собственное сообщение домой через любую надёжную связь, если такая когда-нибудь найдётся. Чиновник не превратил этот вопрос в обещание открыть проход. Сказал, что сохранит адреса и слова Андрея отдельно от рапортов о его оружии, а возможность доставки оценят честно, когда появится хоть один проверенный путь. Это было мало и всё же не ничто.

На причале Гришин примерял новую доску к сходням судна, которое собирались готовить к дороге на юг. Рыжов остановился у него с верёвкой и рассказал, что у старого водомера уже три дня не появлялось ни одного нового существа; колебание пластины, однако, продолжается. Плотник попросил не говорить об этом слишком громко перед людьми, которые решили, что опасный камень теперь вернули строительной артели. Рыжов ответил, что надёжная работа начинается с того, чтобы не путать три дня без события с окончательной победой. Они укрепили сходни при обычном ветре и оставили колышек с меткой там, где волна могла коснуться железа раньше срока.

Андрей дошёл до причала лишь на короткую прогулку с разрешения Бельской. Карпов показал ему место на борту, где сухо и нет лестницы, требующей держаться обеими руками. «Отслужили вы здесь свою часть», — сказал боцман. Андрей хотел ответить, что службу нельзя делить берегом и судном, но услышал в его словах другую заботу: корабль готовили для человека, которого не планировали испытать в очередной раз на выносливость. В штабе Сомов назначил сопровождение не как конвой военнопленного, а как охрану секретных документов и медико-служебный порядок. Разница существовала на бумаге и должна была сохраниться на палубе, где меньше свидетелей спорного приказа.

За день до намеченной дороги Андрей попытался написать брату и сестре. Слова «я жив» нельзя было отправить по почте этого мира, а писать воображаемое «скоро увидимся» означало обманывать людей, даже если они не получат лист. Он написал, где находится, кого встретил и что о пути домой пока не знает. Не стал пересказывать обстоятельства гибели товарищей на «Рубеже», потому что сам ещё не имел способа их проверить. Лист сложил в конверт без адреса и отдал Черкасскому только на хранение, при двух свидетелях указав: не вскрывать ради сведений об оружии. Возможно, конверт останется с ним навсегда. Всё же для Андрея было важно разделить бумаги государству и слова своим людям, ещё до того, как появится дорога между мирами.

Вечером перед отъездом, который всё ещё зависел от моря и врача, Андрей прошёл по знакомому сухому коридору до двери штаба. За ней Чирков передавал смену по новой карте; Ростовцев спорил с дежурным, каким карандашом лучше отмечать время, если чернила на холоде густеют. Из кухни доносились шаги людей с котлом. Никто не вышел строем попрощаться с необычным специалистом, и это оказалось правильнее всякого построения. У каждого здесь была работа, которая продолжится, если он исчезнет за горизонтом. Он постоял у стены, пока сердечный ритм снова не стал ровным, и пошёл к Черкасскому за папкой.

В папке лежало окончательное разрешение Бельской на короткую морскую дорогу с условиями наблюдения, список вещей, подписанный Андреем, и копия распоряжения, по которому любой начальник сопровождения обязан обращаться с ним как с человеком без военного чина, но с правом на лечение и собственное свидетельство. Это была скудная защита на расстоянии в тысячи вёрст, однако составили её те, кто недавно научился слышать ответ с другого конца берега. Черкасский предложил прочесть лист ещё раз. Андрей обнаружил одну ошибку в отчестве Поспелова среди приложенных показаний, попросил исправить перед сдачей и не смутился, что государственный путь начинается с чужой мелкой буквы.

— Вы уверены, что хотите ехать? — спросил Черкасский, когда писарь вышел.

— Нет, — сказал Андрей. — Вы ведь спрашиваете не уверенность. Я выбираю ехать, пока могу спорить с вами вслух, а не с листом, на котором меня уже объяснили.

Он не назвал выбор окончательным смыслом новой жизни. Петербург обещал вопросы посложнее северной географии; часть людей на острове останется против закрытой двери, даже если её сегодня не шевелит вода. Черкасский ответил, что до отплытия ничего не считают совершённым, и поставил папку в доступный для Андрея шкаф. Утром они ещё раз сверят, достаточно ли тепло устроено место на судне, и когда Бельская потребует остановки на пути, никто не станет ссылаться на важность государственного поручения, чтобы ей отказать. В этом условии было больше доверия, чем в обещании немедленно вылечить сердце. Снаружи кто-то постучал молотком, проверяя крепление сходней. Белая полоса за дальним окном не погасла, но не заняла всего берега. Андрей видел её и одновременно слышал обычный стук досок — работу тех, кто будет удерживать эту землю после его ухода.

Эпилог

Соловки, Белое море, 18 ноября 1890 года

До рассвета у причала успели дважды отменить отплытие и один раз назначить его снова. Первый раз лоцман не разглядел в тумане внешнюю веху. Во второй над старым водомером качнулась стрелка Гурова. В журнале это было записано как отклонение в одну восьмую деления, но после всего, что случилось на острове, даже такой записи хватило, чтобы Сомов приказал задержать отдачу швартовов. Андрей наблюдал за суетой из-под навеса, куда его отправила Бельская. Ни одна из задержек не раздражала его так, как прежде раздражало пустое ожидание: теперь он знал цену минуте, которую разрешено потратить на проверку.

Судно стояло носом к выходу из гавани. Небольшой военный пароход принял уголь, пресную воду, сундучок секретных бумаг и двух пассажиров, из-за которых в расписании появилось больше подписей, чем из-за любого груза. На ходовом мостике лоцман Михей Мартынович Трошин поправил варежку и попросил повторить сигнал с южной вехи. Он не знал, из какого века появился один из пассажиров. Ему доложили только, что после береговых происшествий запрещено срезать обычный поворот, даже если вода выглядит спокойной. Трошину этой причины хватило.

Черкасский пришёл к причалу без свиты. Под мышкой у него лежала тонкая папка, другая, опечатанная, уже находилась у корабельного писаря. Он показал Андрею расписку на его вещи. В оружейном ящике — автомат, пистолет, две гранаты и дымовая шашка, отдельно опечатанные патроны; рядом с ними не должны были лежать письма и фотографии. Личные бумаги следовали в другом сундучке, доступ к которому оговаривался приложением к распоряжению. Андрей проверил номера пломб, попросил исправить переставленные цифры на одной бирке и подписался только после исправления. Писарь, молодой Иван Кондратьевич Снегирёв, сперва покраснел, а потом поблагодарил: если бирку спутать сейчас, в Архангельске объяснять придётся ему.

— Место на судне видели? — спросил Черкасский.

— Карпов мне его показал. Если между ним и палубой появится новая лестница, я напишу жалобу.

— Жалобу приму. Лестницу попрошу убрать раньше.

В расписке не было слова «арестованный». Андрей перечитал её ещё раз, хотя вчера уже спорил о каждом обороте. Сомов записал режим сопровождения как охрану секретных бумаг и врачебный надзор, а не содержание под стражей. Это не превращало Андрея в свободного путешественника: он не выбирал судно и не мог просто уйти на берег в чужом городе. Но стоящий перед ним человек взял на себя обязательство объяснять каждый запрет, а не прятать его в запечатанном конверте. Андрей держал лист за угол и думал, сколько таких объяснений ему ещё придётся требовать.

Бельская вышла из лазаретной повозки вслед за ними. Снабженец пытался перенести её медицинский ящик на судно, пока она в третий раз пересчитывала пузырьки. Она забрала ящик, указала на одного из сопровождающих, которому заранее объяснила порядок осмотра, и только после этого повернулась к пациенту. Андрей получил два листа: что делать при приступе и чего не делать ни при каких обстоятельствах. Во втором листе места было больше.