Служба продолжается (СИ), стр. 140

— Государство признаёт, что вы существуете и участвовали в обороне, — сказал он. — Не присваивает вам чин. Не объявляет частью казённого оборудования.

Андрей держал папку на коленях и не открывал. Несколько дней назад ему объяснили временное положение словами, которые требовалось произносить без лишнего звания: «лицо особого государственного наблюдения и привлечённый военный специалист без чина и места в старшинстве». Теперь Черкасский добавлял к словам дорожный порядок, документы на вещи и запрет принудительных опытов с обязательной врачебной проверкой. Не каждый чиновник в Петербурге согласится с такой границей. Гавриил Андреевич собирался сделать её трудной для обхода, вписав в бумаги подписи тех, кого нельзя тихо подменить.

— Почему не оставить меня здесь? — спросил Андрей.

— Здесь для вас одновременно слишком много знакомых людей и слишком мало защиты от тех, кто хочет получить знакомый им результат. Северное следствие выходит за пределы острова. Его будут вести другие ведомства, не только мои.

Черкасский предложил выбор без игры в добровольность. Андрей мог остаться на острове под особым ограничением движения, пока государство решает, что делать с иностранцем без обычной истории рождения. Либо ехать в Петербург в сопровождении Черкасского, получить возможность возражать при составлении постоянных документов, доступ к врачам и независимым собеседникам. В пути наблюдение сохранится; секретность тоже. Третьего варианта — взять автомат, найти лодку и просто исчезнуть среди российских губерний — у него сейчас не было, и чиновник не обещал его как будущую милость.

— Это похоже на клетку с двумя дверями, — сказал Андрей.

— Обе открываются в учреждение. Но в одной вы останетесь с человеком, который хочет разбирать вашу силу возле живой трещины. Другую я могу провести к спору о вашем праве сказать ему нет.

Андрей услышал в ответе расчёт и не обиделся. Черкасский не стал вдруг другом, а Андрей не перестал считать важными свои убеждения о том, кому принадлежит власть и труд. Они оба знали, как государство может воспользоваться человеком, совершившим полезное. Папка была попыткой сделать это использование видимым и ограниченным, не благородным само по себе. Андрей попросил неделю на восстановление и чтение каждой страницы. Черкасский согласился на чтение и на дополнительные вопросы, но не обещал неделю тишины: на острове продолжалось дознание, а береговой путь скоро мог закрыть обычный лёд.

— Имею ли я право отказаться от опытов после Петербурга? — спросил Андрей.

— У вас есть такое право в нынешнем распоряжении. Я намерен добиваться подтверждения выше. Нельзя обещать, что все станут уважать бумагу; можно сделать нарушение наказуемым и видимым.

— Это честнее, чем «государь всё устроит».

Черкасский слегка кивнул. Когда Андрей попросил предъявить государю список погибших прежде фотографий необычного оружия, чиновник ответил: список уже ушёл отдельно, с подписями медиков и начальников. Откуда именно государь начнёт чтение, они не знали. Гавриил Андреевич не рассказал ему ничего о Первом, о своём возрасте или о чьих-либо планах на престол. В этот вечер они разговаривали о конкретных бумагах и людях, способных превратить их в защиту, а не о тайне, которую нельзя было проверить.

Перед уходом Черкасский спросил, что Андрей решил насчёт своей службы. Тот ответил, что приедет в столицу, если врач допустит дорогу и ему дадут попрощаться с теми, кто остаётся. Ехать не означало принести присягу династии или забыть, откуда он взялся. «Но я не хочу, чтобы из-за моей неопределённости матросу снова сказали: не заходи, не нарушай измерения», — добавил он. Черкасский запомнил именно эту фразу. Она лучше некоторых рассуждений о будущем показывала, за что человек готов вступить в спор даже на государственной территории.

Когда врач позволила выходить на короткие прогулки, Тучкова показала Андрею берег из безопасного окна верхнего зала. Белая кромка не исчезла. На обычном дневном свету она выглядела как тонкая невымываемая полоска на стекле, проведённая по дальнему камню. Если смотреть долго, казалось, что её можно стереть пальцем. Варвара не касалась стекла левой рукой: зажившая ладонь всё ещё не выносила тяжести полного измерителя. Новый младший сотрудник приносил ей приборы, ставил на стол, а показания она читала сама. Эта небольшая перемена в её работе не превращала Тучкову в помощницу Андрея или свидетеля его необычности. Наоборот, впервые за неделю она занималась вопросом, который будет существовать и после его отъезда.

— Когда-нибудь её смогут использовать? — спросил он о полосе.

— Уже использовали, не понимая, что значит «мочь», — ответила она. — Прежде узнаем, как она ведёт себя зимой. И кто ещё способен жить по ту сторону, не погибнув от нашего любопытства.

Ему хотелось рассказать ей, на какую именно секунду мир возле рамки показался пригодным для движения его руки. Она попросила описать отдельно мышечную боль, зрение и положение пустого гнезда. Слова «почувствовал связь» оставила в другом столбце как свидетельство, а не приём обучения. Прибор после его ухода действительно сохранял краткое изменение; это не доказывало, что Андрей сможет вызвать его по желанию. Если он когда-нибудь вернётся к таким занятиям, понадобятся добровольное согласие, медицинский допуск и условия, которые нельзя собирать на краю гибнущей дороги. Оба знали, что разговор не закончен; ни один не делал из него клятву.

У окна Варвара вдруг сказала, что слишком резко поправляла его в тот вечер после разведки сухого хребта. Андрей спросил, что именно. Оказалось, она помнила их спор, кому принадлежит мысль искать меру воды. Он удивился, что среди панциря, крови и погребения она нашла время для этого пустяка. «Не пустяк, — сказала Тучкова. — Если нас двоих начнут описывать как одного чудесного исследователя, первый не сможет отвечать за второго». Андрей согласился. Потом они немного посмеялись над тем, как трудно распределить славу за каплю на старом камне, где двое матросов просто отработали ночную смену.

Пришёл Оболенский с новой сменной картой. Он не удивился, увидев Андрея рядом с Тучковой; спросил только, не нарушает ли окно врачебного запрета, и получил ответ, что запрет касается опасного поля, а не географии за стеклом. Лейтенант расстелил лист на подоконнике. На нём были старый сухой люк, спасательный путь Зотова и красная штриховка вокруг места, где пол менял длину. Теперь рапорты матросов требовали указать не просто «угроза», а время наблюдения, вид, место и безопасный выход. Андрей узнал их собственную формулу, однажды тяжело обсуждённую после ошибки, и не произнёс «я говорил». Оболенский вписал внизу право рядового поста потребовать второй проверки, если увиденный берег не совпадает с приказной картой.

— Думал, вы скажете, что у нас это уже было, — заметил лейтенант.

— У вас теперь тоже есть. Это лучше, чем моя память о том, как было у нас.

Они не стали друзьями за эти недели. Оболенский иногда слишком быстро защищал право офицера решать, Андрей — право старшего опытного человека вмешаться при опасности. Но каждый увидел цену другого способа. Когда лейтенант протянул ему карту для пометки, он не отдавал командование и не предлагал спорить о возрасте. Ему требовалась поправка к сухому маршруту. Андрей нашёл место, где Чирков несколько раз обходил ложную ступень, сделал замечание карандашом и вернул лист; распоряжение по гарнизону Оболенский подписал сам.

К вечеру Поспелов уже сидел у соседней печи без помощи. Он всё ещё просыпался от стука дверцы, поэтому Карпов велел не ставить возле его койки железный поднос. Зотову предстоит восстановление ноги; врач не обещала, что он вернётся к прежней службе, хотя матрос уже спорил с ней о сроках. Андрей застал их за разговором о Крайнове. Поспелов хотел узнать, найдено ли его тело и кто сообщит семье. Крайнов погиб по свидетельству Чеснокова, поиски и сверка места ещё шли; родственникам нельзя послать просто «товарищи вернулись» и оставить третьего без вести. Карпов пообещал лично проверить рапорт, но не дал слова вернуть погибшего. Зотов попросил записать, кто именно был с ним в закрытом ходе. По памяти выходило трое; врачи знали лишь двух, и эту разницу оставили открытой до его полного рассказа.