Служба продолжается (СИ), стр. 139

За дверью стучал тот же плотник. Теперь Андрей вспомнил его голос — Гришин. Они меняли доски на школьном мостике и проверяли старые петли ворот. Утром пятого ноября это была не подготовка к празднику после победы. Людям требовалось ходить к печи, носить воду, возвращать детей в комнаты, даже пока берег оставался опасным. Когда потом Сомов назвал сухую дорогу номером три, Андрей представил не цифру, а Гришина с молотком, который дважды промахнулся и всё-таки вбил гвоздь.

На следующий день отпевали тех, кого удалось подготовить к погребению после боя. Отец Николай заранее пришёл к Бельской спросить, кто может стоять у службы, а кому лучше остаться возле тёплой печи. Карпова он не пытался привести силой: боцман явился сам, с рукой на перевязи. Гребнев ещё не мог выйти из лазарета; его имя стояло в списке живых, в отличие от Нестерова, Климова и Егорова. Последнего привезли с батареи в закрытом гробу. Некоторые их родные находились далеко и пока знали лишь полученное извещение. Писарь оставил возле каждого имени место для ответа семьи, не выдавая отсутствие родственников на острове за отсутствие тех, кто будет по ним плакать.

Андрея привели медленно, с разрешения врача на короткое время. Он стоял позади моряков и не подгонял молитву под своё отношение к вере и государству. В старом мире ему случалось креститься перед боем, спорить о церкви и всё равно держать за руку человека, для которого молитва была единственным способом пережить ночь. Здесь он слушал слова священника как слова людей, хоронивших своих. На имени Савелия у Карпова дрогнула рука. Андрей не повернулся посмотреть, плачет ли тот. Позднее они поговорят без чужих глаз и без обязательного правильного ответа.

Для Климова на службе приготовили чистую телеграфную ленту. Ростовцев не положил в гроб улику; взял новую, пустую, как знак того, что работу покойного помнят отдельно от расследования убийства. За стеной храма на мгновение хлопнул ветер, и молодой связист вздрогнул: ночное шипение линии ещё возвращалось ему в самых обычных звуках. Ярославцев, стоявший рядом, предложил после службы отвезти вещи матери Климова только после того, как следователь отберёт нужные копии. Ростовцев ответил, что сам проверит, чтобы личные письма не остались в папке дела на годы. Он не получил от этого права назвать расследование завершённым.

Егорову Игнатьев положил на гроб не снаряд и не расколотую плиту, а старую рабочую рукавицу, которую позволила вернуть семья после описи. Зябликов тихо рассказал стоящему рядом Кирееву, что Назар на учениях всегда ругался, если у станка ставили пустой ящик не туда: при отдаче тот уходил под ноги. Киреев вдруг рассмеялся и смутился, потому что во время последнего боя сам убрал пустую гильзу с пути подающего. Зябликов не стал требовать у молодого человека скорбного вида. Память о мастерстве погибшего иногда звучит сквозь короткий смешок без малейшего неуважения.

После службы пришла Акулина Попова со связкой ключей и попросила разрешения сказать Глушкову, что голубей проверили. Старый сторож ответил, что уже слышал от Рыжова, но рад услышать снова от человека, жившего рядом с ним много лет. Они пошли обратно вместе, старик нёс её кошку, всю службу просидевшую в корзине у школьной печи. Андрей смотрел им вслед и впервые за день позволил себе не связывать каждую человеческую жизнь с исходом своего усилия у рамки. Эти двое потеряли часть дома, но сохранили право спорить, кому кормить птиц завтра.

На обратном пути у Андрея закружилась голова. Кулешов, оказавшийся рядом без тяжёлой службы, не поддерживал его под руку как беспомощного, а подал сухую скамью и послал за санитаром. Бельская, узнав, сколько времени он простоял, сократила следующие выходы из лазарета. Он хотел возразить, что выдержал всю службу. «Выдержал. Теперь ей не нужно доказывать это второй раз», — ответила она. Путь до палаты занял меньше минуты и показался ему длиннее берегового прохода; тело ещё не согласилось с радостью остальных, что бой окончен.

Баранов пришёл с вопросами о сухой камере, когда Андрей снова мог сидеть больше четверти часа. Дознание не закончилось вместе с обороной. Сохранены три журнала опытов, показания Руденко, ведомость Худякова и подписанное распоряжение Данилевского убрать предохранительную задержку. Вину инженера в разрешённом им опыте разбирали по отдельным решениям. У следствия пока не было доказательства, что он велел убить Климова, нанял всех диверсантов или знал, кого вода выбросит к берегу. Убийца связиста не установлен. Прилагать к одной виновной подписи все остальные беды лишь потому, что она лежит на столе, Черкасский запретил до суда.

Макар Бобров смог дать последовательное показание о работе у водомера. День, проведённый им в странном сухом кармане, он помнил отрывками. Человек за железной дверью велел задержаться, обещая плату за вынесенный позднее ящик; когда Макар потребовал его выпустить, дверь уже не открывалась. Голос не совпадал с голосом Данилевского на короткой очной проверке, но Бобров не слышал начальника опыта прежде, и вывод о несовпадении был осторожным. Следователь не записал в протоколе имя «Пётр Иванович» только потому, что оно подходило по роли. Ремезов оставался на свободе, личность владельца голоса не установили. Боброва после показаний вернули к Аграфене, не подвергая новым опытам ради уточнения памяти.

— А Лунёв? — спросил Андрей.

Баранов ответил, что рана заживает. Наблюдение за его поведением в ночь диверсии подтвердило несколько событий — вода пленнику, позже собственное ранение у водослива, — но не однозначное объяснение, зачем он действовал именно так. Карцев признал выдачу ложного допуска и не назвал Лунёва участником. Худяков объяснял замену грузового индекса болезнью племянницы, Калугин надеялся получить научное имя; никто из них пока не предъявил проверяемой связи с убийством Климова. Справедливость не требовала объявлять всех добрыми или виновными разом. Следствию предстояло защитить людей и терпеть время, нужное для доказательств.

Андрей спросил, закрыли ли нижнее питание. Нет. Зябликов видел, как море отступило, но Гуров регистрировал слабый устойчивый отклик даже ночью без прилива. Черкасский выделил у водомера постоянную охрану и отдельную смену учёных, не работников подрядчика Данилевского. Две стационарные опоры продолжали работу в ограниченном режиме; третью заменят после проверки её разрушения. Так возникла первая неприятная мирная обязанность: составлять еженедельные карты риска для людей, которые захотят ремонтировать лодки и возвращаться в дома. Сколько времени это продлится, никто не назвал.

После следователя в палату заглянул Руденко. Молодой чертёжник просил разрешения у Бельской не задерживаться дольше пяти минут, и она удивилась: обычно здоровые посетители обещают «только одно слово», а остаются на час. Он принёс Андрею исправленную схему старого водомера. Теперь на ней были все три нарисованных прежде пустых гнезда и два стрелочных направления, подписанных «проверено» и «не установлено». Андрей спросил, отдал ли он такую же Ковалёву. Тот получил подлинник, ответил Руденко; здесь лишь копия для человека, который первым предложил не путать обратный отклик с приливом. Ни Руденко, ни Андрей не назвали это оправданием за пропущенную опасную дверь. Полезная исправленная работа и вопрос об ответственности могли существовать одновременно.

В одном углу схемы Андрей увидел чужую мелкую правку. Это был почерк Тучковой; она убрала вторую тонкую линию, которой на прежнем листе обозначали путь поля над школьной дорогой. Измерения после боя показывали: линия не ведёт туда прямо, хотя отражение над дорогой ещё замечают при северном ветре. Когда-то такой неуверенный вывод стёрли бы ради карты без пустот. Теперь оставить вопрос было важнее спокойного вида бумаги. Андрей вернул Руденко лист, попросил пометить подписи по датам и не ставить его фамилию там, где измеряла Варвара.

Действительный тайный советник Черкасский посетил его вечером, когда Бельская разрешила получасовой разговор. Без охраны в комнате они не остались: дежурный матрос сидел в коридоре и видел дверь, не слыша слов. Гавриил Андреевич принёс тонкую папку. В ней не было готового российского паспорта, выданного волей одного человека. Там лежало подтверждение прежнего распоряжения о статусе Плеханова, отдельное свидетельство для проезда под государственным наблюдением и список тех, кто отвечает за его лечение и имущество до решения столицы. Все бумаги были временными. Именно этим Черкасский начал, не выдавая уступку за свободу.