Служба продолжается (СИ), стр. 124

— Это не приказ их бросить, — сказал инженер наконец.

— Тогда покажите, где вы разрешили их искать, — ответил Гребнев.

Приказа не нашлось. Данилевский предложил сейчас лично пройти в люк. Сомов отказал; на берегу не было места для искупления, которое подвергает опасности спасателей и стирает показания человека, отвечающего за оборудование. Под охраной инженер мог отмечать на карте полезные технические подробности, показывать несовпадение своих чертежей с настоящими, отвечать за конкретные решения. Это была более долгая работа, чем один поход в белый свет, и оттого менее удобная.

Андрей вышел в коридор на минуту, чтобы не сказать лишнего. У стенки сидел Карпов, натягивал сухую нить на рукавицу. Он ждал распоряжения идти к люку и тем временем чинил вещь для матроса, которого уже сменили. Старый боцман по взгляду Андрея понял, что за стеной говорили о двух пропавших, и не спросил «живы?». Спросил, что держит свет на стене. Андрей назвал три возможных пути нагрузки, ни один не утверждая окончательным. Карпов кивнул: ему нужно было знать, с какой стороны выдернуть человека, если один путь распахнётся. Пока дорогу не определили, он готовил две лямки, не одну.

В первом часу ночи сухой люк сам дал звуковой сигнал. Рыжов стоял снаружи вместе с Кулешовым; оба услышали знакомые три удара. Сомов, которому пришёл доклад, разрешил закрытую разведку только до прежнего каменного порога. За ним новая белизна уже не позволяла видеть трещину в полу. Ковалёв закрепил щит вертикально, провёл через него лямку и попросил тех, кто за люком, назваться. Ответа не было; два стука отозвались слабее. Он произнёс фамилии Зотова и Поспелова по одной. На первую тишина; на вторую что-то тяжёлое задело железо.

— Проверить ещё раз, — попросил Карпов.

Он сам назвал Поспелова по имени-отчеству, которого Ковалёв не знал. Из-за поворота донеслось сиплое «Митрич». Не было ясно, обращались к нему или так назвался кто-то другой. Но это были слова из настоящего горла, а не стук клапана. Боцман выдохнул так, будто потерял равновесие, и попросил разрешения протиснуться к человеку. Оболенский разрешил только после того, как Гуров измерил отклик и отвёл пластину за защищённый щит. Перед их глазами новый порог то удлинялся, то возвращался на место. Если успеть туда в короткую спокойную фазу, обратный путь оставался приблизительно той же длины; обещать второго прохода Гуров не мог.

Оболенский послал Лыткина первым с верёвкой на поясе; за ним Карпов с другой. Сам держал наружный конец и видел, как выправленная рука Ковалёва уже дрожит от нагрузки. За поворотом нашли одного человека, прижавшегося к трубе в тесном кармане. У него было лицо, обожжённое холодом, и жутко спокойные глаза. Матрос назвался Поспеловым и произнёс личное слово, которое Карпов однажды записал на письме к его отцу. Это не было окончательной экспертизой, но позволяло говорить с ним как с человеком, а не с возможной подделкой. Он не мог идти сам. Его вывели вдвоём за плечи, не касаясь влажного шва стены.

— Зотов? — спросил Карпов, когда под ногами вновь оказался старый камень.

Поспелов попробовал ответить. Бельская остановила разговор, пока матроса не напоили и не согрели. Он показал рукой куда-то вниз: второй человек оставался в боковой шахте, потому что там лежала тяжёлая железная дверца. Был ли это Зотов, он тогда не успел сказать. Карпов хотел снова уйти сразу. Оболенский напомнил условие их выхода: отклик увеличился вдвое, старая плита меняла длину, защитная пара перенесла пострадавшего, а не приготовилась к новому пути. Нужно было достать человека, но уже другой дорогой, прежде чем поле станет большим.

Врач сперва установила, что Поспелов жив, измучен голодом и холодом, но способен пережить дорогу в лазарет. Только затем разрешила короткий вопрос. Он прошептал: «Там Зотов. Ему дверь ногу придавила. Вода была плохая». Узнав, что второго видели ещё сегодня, Бельская попросила вывести к шахте санитара, а не только людей с винтовками. В некоторых случаях это единственная разница между долгой дорогой домой и короткой записью о спасательной операции.

В штабе два независимых наблюдателя обнаружили, что свет у хребта каждую четверть часа делает ровно три быстрых пульса. Промежутки между ними сокращались; Гуров не знал, какой момент станет для суши последним безопасным. Данилевский нарисовал второй путь к боковой шахте с материковой стороны и сам поставил возле него слово «непроверено». По предложению Ковалёва старый сток превратили в маршрут для спасения Зотова без повторного входа в растягивающийся люк. В третьей комнате одновременно готовили три способа разорвать цепь. Спасать человека и искать выключатель приходилось в один и тот же час, силами одних и тех же людей.

Черкасский стоял перед окном, когда над берегом отразилась белая вертикальная полоса. Она ещё не была столбом от земли до неба; скорее, северной стороне острова на секунду достался чужой рассвет. В эту секунду он мог бы разрешить инженеру вновь поставить задержку и сказать, что оборона доверилась его опыту. Слишком мало было доказательств, что прежнюю страховку можно вернуть на работающую линию, не подставив людей внутри. Черкасский приказал опечатать шкаф Данилевского, а все расчёты держать на столе у Гурова, где их разрешалось оспорить. Не против науки: против власти одного человека объявлять опасность допустимой за остальных.

Поспелова в лазарете спросили, сколько раз он слышал море, пока сидел под дверцей. Матрос показал шесть пальцев. Бельская не решила, что прошло шесть дней: при непостоянном свете он мог считать подъёмы воды, короткие обмороки или удары металла. Зато вспомнил деталь, полезную спасателям. Они с Зотовым вошли через боковую дверцу сухим вечером, увидели за нею обесточенный служебный стол и хотели вернуться за начальником. Дверца захлопнулась, а пол за ней стал длиннее, как палуба, которую корабль вытягивает во время качки. Зотов поддерживал его первые часы, потом попал ногой под железо, когда пытался открыть обход. Поспелов не видел, кто включил цепь, и не знал о катушке Климова; убийство телеграфиста произошло уже после их исчезновения. Эта последовательность сужала область вопросов, но не делала ни одного из двух моряков участником диверсии.

Карпов передал показание Ковалёву не через усталую память, а с записанной Бельской схемой положения Зотова. Сапёр нашёл в словах матроса один ориентир: служебный стол стоит выше предполагаемого восточного отсекателя. Если войти к нему с сухой стороны, рядом будет шахта и путь для носилок, а не невидимый удлинившийся люк. Для подтверждения требовалось двое опытных наблюдателей; Ковалёв попросил Лыткина и Рыжова по очереди сверить старые вехи, чтобы никто не прокладывал дорогу к человеку по чужому обморочному рассказу в одиночку.

Руденко, которому позволили дать показание отдельно от заведующего, не смог скрыть собственной подписи на чистовой схеме. Он сказал, что думал о ней каждую ночь после первой телеграммы об аварии. Черкасский отказался подсказывать ему утешительное «вы не могли знать»: на черновике отверстие было видно, и молодой человек видел, как его убирают. Ответственность чертёжника не равнялась ответственности начальника, санкционировавшего опыт, но не исчезала оттого, что Руденко испугался его. Ему предложили помочь восстановить действительный путь кабеля под надзором Ковалёва. Молодой человек спросил, могут ли его показания спасти Зотова раньше суда. Черкасский ответил: если чертёж верен — могут, и это не отменит будущих вопросов.

Гребнев получил из порта на подпись ведомость о брезенте для верхней школы. Он сам мог пропустить её в эту ночь как мелочь среди звуков, приходивших от хребта, но увидел рядом запрос на свечи. В школе стояли дети, а белый свет не давал настоящего тепла. Командир подписал оба листа и попросил из ведомства прежде всего выдать ткань на окна, где отражение мешало спать. Тогда же он приказал оставить у сухой дороги отдельную повозку для Зотова, хотя тот ещё лежал под дверцей. Люди отправлялись за ним не потому, что бумага уже объявила его спасённым, а чтобы возвращение, если оно удастся, не оборвалось на нехватке лошади.