Служба продолжается (СИ), стр. 123
Белый свет налился вдоль шва. На сухом камне появились две тени, хотя внутри никто не зажигал лампы. Гуров потребовал выйти из узкого хода; по его пластине отклик шёл сверху, а не из глубины, откуда слышали стук. Это не исключало человека, но делало проход плохой ловушкой для всех. Оболенский ответил в тёмный люк: «Здесь люди. Мы вернёмся по безопасной дороге». Если за створкой оставался кто-то живой, эта фраза могла помочь продержаться; если там не было никого, она никого не стоила. Затем закрыл наружную линию лямкой и увёл людей, прежде чем залило вход.
Страх возвращаться без спасённого оказался хуже страха войти. Карпов прошёл береговую линию туда и обратно, весь разговор слышал шорох внутри собственной куртки. Оболенский не оправдывался перед ним. Он сам остановил ход и сам будет отвечать за следующий путь. Капитан 2-го ранга Сомов, услышав доклад, отдал лазарету приказ подготовить место для двух истощённых людей, не назвав их заранее найденными. Отнять койки у тех, кто уже лежал, никто не позволил. Зябликов принёс переносной щит из запасов батареи, чтобы возвращение к люку не зависело от памяти о старой стене.
Вечером Руденко попросил допустить его к журналу ещё на пять минут. На одной из старых копий стояло маленькое пояснение к «отсечной рамке»: она не открывалась ключом в момент нагрузки. Для демонтажа требовалось снять натяжение с механического клина и вывести людей из соседнего прохода; потом можно было срезать управляющий кабель. На чистовой схеме клин заменили нарисованной ручкой. Данилевский увидел различие и сказал, что ручка оставалась на раннем проекте, а монтажник не должен был по нему работать. Ковалёв заметил, что именно этот чертёж лежал в известном портовом шкафу. Если подрядчик получил тот же лист, прав оказался не бумажный порядок, а скрытая металлическая пружина. Предстояло сверить по месту, не надеясь ни на чью память.
За окнами белый свет превратил сумерки в безвременье. По школьной дороге ехали повозки. Рыжов сопровождал первую, потому что дети узнавали его после эвакуации и слушали, когда он просил держать руки внутри. Мальчик Поповой уснул, вцепившись в пустой ключ от хлева. Учительница не стала разжимать его пальцы. На остановке у каменной стены матрос хотел налить воду коню; ведро наполнилось до половины, затем вода резко ударила в дно снизу. Рыжов выбросил его за ограду и повёл лошадь дальше. За спиной осталась бочка, в которой уже ничего не шевелилось. Не вся перемена на берегу рождала бой, но даже безопасный путь приходилось проверять шаг за шагом.
Андрей в это время обсуждал с Гуровым рисунок трёх разрывов. Штабс-капитан переставлял камешки на столе, называя возможные направления нагрузки. При разрыве верхнего кабеля весь отклик мог пойти к нижней двери. Если первым выключить водомер, не зная направления восточного провода, возникал риск открытого ответного импульса на школьном склоне. Одновременное отсечение казалось безопаснее, но требовало, чтобы три группы видели одну меру времени при разных, иногда неверных часах. Андрей предложил не секундомер, а внешний признак, который каждому виден со своего поста: светофорный фонарь артиллеристов на сухом уступе. Ковалёв возразил, что из люка его не видно. Тогда решили дать от фонаря три независимых сигнала по заранее проверенным путям, а каждой группе — право отказаться, если обратного подтверждения не было.
— Вы не пойдёте внутрь, — сказал Гуров, прежде чем Андрей успел предложить помощь.
— Я понял. Мне можно рисовать на столе, пока сердце со мной разговаривает.
— Оно разговаривает с вами слишком громко.
Они оба знали, что при угрозе гражданским старый запрет станет тяжёлым для Андрея. Не превратить его в пустую бумагу означало заранее найти конкретные задачи, которые он способен выполнить, не подходя к открытому полю. Черкасский по просьбе Бельской записал в приказе: Плеханов остаётся в защищённом пункте связи, готовит запасные маршруты, не получает права отдавать боевые приказы. Когда Андрей прочёл пункт, его кольнуло слово «остаётся». Он поставил подпись об ознакомлении. Разницу между стыдом и пользой приказ не измерял.
Данилевский попросил отдельного разговора с ним. Черкасский разрешил только при Бельской и писаре; инженер отказался от такой встречи. Тогда направил записку: «В вашем мире подобные испытания начали бы задолго до меня». Андрей прочёл бумагу дважды. Вероятно, человек искал у незнакомца из будущего оправдания неизбежностью прогресса; возможно, хотел проверить, сколько об этом мире рассказали северяне. Андрей передал записку Баранову как часть дела и ответил одной фразой через того же писаря: «Не знаю, что сделали бы другие. Мне известны ваши подписи». Ответ был грубее научного рассуждения и точнее того, что он мог знать.
На втором осмотре без входа в новый бетон Ковалёв обнаружил, что один кабель проложен через отверстие, оставленное грузчиками, а не техниками. У перехода валялась деревянная щепка с косой вмятиной от тяжёлого инструмента. По этому одному следу нельзя было узнать, работал ли там Макар Бобров. Зато стало ясно, почему обычный работник мог оказаться в комнате, куда, по словам Данилевского, ему не давали доступа: отверстие находилось до металлического порога, формально за границей опасной зоны. Если рабочему платили за стену, а не за аппарат, он мог дойти до ловушки, не нарушив ни одного запрета, о котором ему никто не сообщил.
Баранов предъявил инженеру подписанный Руденко заказ на доски. В заказе отсутствовал пункт о предупреждении рабочей артели. Данилевский сказал, что её старшина получил отдельную инструкцию. Фамилию старшины он назвать не смог, а копии инструкции не существовало. Черкасский не позволил записать «старшина не предупреждён»: это ещё требовало допроса. Записали ровно то, что можно было доказать сейчас, и одновременно приказали проверить каждый рабочий ход прежде, чем туда поведут человека под приказом гарнизона.
Когда сумерки опустились на хребет, в штабе погасла одна лампа. Масло было, фитиль цел; Ростовцев увидел, как пламя на мгновение растянулось горизонтально и снова выпрямилось. В дальнем карауле то же произошло минутой позже. Тучкова приложила две отметки друг к другу и отказалась считать разницу прямой задержкой между местами. Писали разными часами, сами часы стояли возле поля, которое их сбивало. Она предлагала сделать простое наблюдение людьми: какой звук первым услышали у верхней решётки, какой — у сухого люка. Прежнее желание измерить всё до решения приходилось заменить честным выбором приемлемой неизвестности.
Гребнев объявил готовность на случай нового выхода существ. Приказ не означал немедленно взорвать рамки и запереть все пути спасения. Сомов вынес лодки за укрытие, Игнатьев подготовил оба орудия, предварительно проверив отремонтированное второе холостым ходом; Зябликов настоял, чтобы новую защиту подающего установили до боевого заряжания. Бельская разместила санитаров по двум сухим маршрутам, не на красивой линии между ними. Для людей за люком назначили отдельную спасательную пару с переносным щитом и лямкой. В журнале появилась строка: «Не начинать разрыв, пока люди из служебного хода не найдены или ход не будет надёжно отделён». Этот пункт задерживал операцию; именно поэтому Гребнев подписал его собственноручно.
Данилевского привели к столу, когда он уже снял дорожный сюртук и сидел, аккуратно сложив руки. Гребнев показал последнюю строку приказа. Инженер возразил, что жизнь людей внутри, если они там есть, зависит от прекращения опыта так же, как жизни людей снаружи. Ему ответили: да, но это не повод действовать без пути к ним. Впервые за день Данилевский спросил не о приборе, а об именах. Баранов назвал Зотова и Поспелова, не скрывая, что доказательств их присутствия нет. Инженер знал обе фамилии из старого сигнального рапорта; всегда считал, что патруль ушёл с другого конца острова.
Руденко, слышавший ответ, неожиданно вспомнил сообщение за двадцать седьмое октября. Тогда заведующему поступил запрос о людях у бокового хода, и тот собственноручно приписал на нём: «Сигнал штатный, до завершения сличения не тревожить посторонних». Он объяснял помощнику, что движение по боковому ходу портит измерения. Сообщение могли отправить до настоящего исчезновения патруля, и относилось ли оно к пропавшим — ещё предстояло установить. Но Данилевский, не зная о чьей именно жизни идёт речь, запретил проверку опасного участка ради чистоты опыта. Он перестал спорить, когда Руденко повторил его слова перед писарем.