Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 95

– А окна? – деловито спросил Гришка. – С верхних этажей же дальше видно.

– Верхние окна – самая очевидная снайперская позиция, а очевидная позиция – это то же, что заранее выкопанная могила. По верхним этажам немец лупит первым делом. Выбирай проломы, щели, дыры у самой земли – и всегда готовь ложные лёжки. Если щель на твоём участке одна‑единственная, считай, что она противнику известна. Значит, рядом должны быть ещё такие же, а свою маскируй так, чтоб её и в упор было не разглядеть.

Гришка кивал, шевелил губами – запоминал.

– И последнее на сегодня из теории. На спуск жми плавно, с равномерным нажимом, будто ты и сам не знаешь, когда выстрел грянет. Выстрел должен родиться сам. Начнёшь его ждать, готовить – палец дёрнется, ствол поведёт на миллиметр, а на четырёхстах шагах этот миллиметр обернётся промахом в аршин.

– Это я знаю, – солидно сказал Гришка. – Нас в тире учили плавно жать.

– Учили его, – покосился на моего курсанта подошедший Дергачёв, но в голосе главстаршины было только лишь дежурное ворчание.

Лёжку для снайпера‑новичка мы с Саяном оборудовали в проломе стены, у самого пола: подстелили ватник, тёмной рогожей завесили просвет за спиной, смочили землю под срезом ствола. Сам я устроился в соседнем проломе с перископом. В цеху пахло машинным маслом и остывшей гарью, где‑то в дальнем пролёте натужно кашлял раненый. Потянулось время. Через завалы глядел на нас соседний цех – тот, дальний, аж за двумя улицами, где сидели немцы. Прошёл час. Гришка засопел.

– Лёха… Что‑то нет никого… А может, выползти поближе? Поискать их?

– Прижми жопу. Главное оружие снайпера – не винтовка, Григорий, а терпение. Учись лежать, притворись камешком. Листочком прикинься. И лежи, сколько надо: час, три, а хоть и день. И первый выстрел не торопи никогда. Слышишь? Сперва наблюдай: кто там ходит, где мелькает, по каким часам‑маршрутам. Жди цель пожирнее. Ударишь по рядовому стрелку – офицер приметит опасное место, уже не высунется.

Я объяснил ему ещё про корректировки прицела по дальности и как вносить поправку на ветер. По‑хорошему, конечно, такому учат неделями, если не месяцами. Но шла война, и снайперское движение в Красной армии набирало силу именно так: бывалый стрелок брал молодого себе в пару и натаскивал прямо в бою. Потому и была наша снайперская школа сильнее. Конечно, у немцев имелись свои стрелки, с одним таким мы только вчера свели знакомство и распрощались. А вот изначально массовой школы снайперов они не планировали: Гитлер задумывал войну победоносную и маршевую, на танках и самолётах пробить оборону, и с самого начала ни вязнуть в развалинах, где правит снайпер, ни терпеть зимний лёд и стужу его армия не собиралась. А пришлось.

– Вижу! – жарко зашептал Гришка. – Вижу немца! Вон в той дыре в стене… В каске который!

– В каске – значит, рядовой. Наблюдай, не дергайся.

– Ох, руки чешутся… Я ж достану! Можно?

– Терпение, Григорий. Терпение. И на блики поглядывай: стекло выдаёт всех – бинокли, прицелы, перископы.

Сказал я это очень к месту, потому что сам в ту секунду поймал блик. В глубине оконного проёма, во втором этаже, на миг сверкнули линзы: немецкий офицер, стоя в тени помещения, судя по всему, осторожно оглядывал наш цех в бинокль. Грамотно стоял, в чуть глубине, – да стёкла подвели. Гришка его пока не заметил. Ну да ничего, научится.

– Ищи цель, – подсказал я.

Полминуты тишины.

– Лёха… Вижу! В окне, в глубине, точно! С биноклем пялится… И фуражка на нём! Фуражка!

– Молодец, заметил. А теперь молчи. Дыхание выровняй. Хорошенько прицелься – остриё пенька ему под срез фуражки. И на спуск – плавно. Помнишь?

– Помню, помню… – Гришка зачастил, задышал, винтовка у него так и ходила. – Лёха… руки дрожат.

Эх, отогнать бы сейчас пацана да самому долбануть по этой фуражке… Но нельзя, это Гришкин должен быть дебют.

– У всех по первости дрожат, – подбодрил его я. – Приклад в плечо вдави покрепче и не воюй руками – воюй дыханием. На выдохе замри. Не до синевы, а на короткую тихую паузу, чтобы грудь не ходила и ствол не вела. И сердце, вот увидишь, само притихнет – человек так устроен: перестал часто дышать, и оно бьётся реже. В эту тихую паузу и работай. Давай, снайпер.

Несколько секунд стояла полная тишина. Я видел в перископ и проем, и тёмный силуэт за ним, и слышал рядом, как Гришка затаил дыхание.

Бах!

Первый Гришкин снайперский выстрел грянул по соседнему цеху – и силуэт в окне сломался и осел в темноту.

– Попал! – заорал Гришка на весь цех и повернулся ко мне, сияя. – Попал, Лёха!

– Лежи, дурень! – рявкнул я. – Отползай назад! Всё забыл, чему я учил⁈

– Ой… Прости, Лёха…

Он неловко пополз задом вперед из пролома, волоча винтовку и негнущуюся ногу, – и всё равно сиял так, что хоть прикуривай.

– Ты видел? Прямо это… промеж глаз! Аж бинокль подпрыгнул! Убил я гада! Убил!..

– Не радуйся так громко, – сказал я. – Запомни: снайпер не ликует, он считает.

Гришка кивнул – уже не по‑мальчишески, всерьёз.

– Убивать фашистов не страшно, оказывается, но, главное, чтобы во сне не приходили. Говорят…

– Привыкнешь, – добавил я. – Они к нам не с пряниками в гости наведались.

На крик прибежал Дергачёв – злой, с автоматом наизготовку.

– Что случилось⁈ Что орёте, как на пожаре⁈

– Я офицера убил! – доложил Гришка и попытался вытянуться на своём костыле по стойке смирно.

Дергачёв поглядел на него. Потом на меня. Я кивнул:

– Подтверждаю, снят офицер, чисто.

– Один удачный выстрел – ещё не снайпер, – буркнул тот.

– Не снайпер, – согласился я. – Но счёт открыт, товарищ главстаршина. А это уже не пустяк. Считай, немец вам должок вернул: и винтовку, и стрелка в придачу.

Дергачёв кивнул, словно бы про себя записал что‑то. А вечером, перед самым нашим уходом, построил в цеху всех свободных от боевого охранения. Вышел перед коротким строем, держа Светку на обеих ладонях, как хлеб‑соль, и голосом, каким читают приказы, произнёс:

– Краснофлотец Григорий Демидов. За смекалку, выдержку и открытые боевого счёта… владей. Она нашей кровью умытая – вот и вернулась к своим. Береги. Гляди мне: чтоб больше из неё по нашим не стреляли. Никогда.

Гришка проковылял два шага, принял винтовку, взял ее и звонко, ломко выкрикнул:

– Служу Советскому Союзу!

Курт фон Лангенау был не в духе с самого утра.

Перед ним, посреди штабной комнаты, стоял унтер‑офицер Фридрих Краус. Стоял по уставу: каблуки вместе, руки по швам, подбородок поднят. Но в глазах его не было ни страха, ни заискивания. Невысокий, жилистый, с обветренным до кирпичной красноты лицом, он смотрел на оберста спокойно и чуть прищурившись. Это спокойствие бесило Лангенау сильнее любой дерзости.

– Вы называли себя охотником, Краус, – процедил оберст, постукивая костяшками по столу. – Лучшим охотником Баварии, если мне не изменяет память. Однако вы до сих пор не принесли мне голову Призрака. Я начинаю сомневаться в вашей компетентности, унтер‑офицер.

– Призрак опытен, – ровно ответил Краус. – Тем интереснее охота.

– Чёрт побери! – Лангенау грохнул ладонью по столу так, что дрогнула пепельница. – Вы здесь не ради интереса! Вы выполняете боевую задачу, и задачу первостепенную! Пока вы… развлекаетесь, Призрак убивает германских солдат и офицеров. – Он рванул с угла стола листок и потряс им в воздухе. – Вот сводки с соседних участков. За последние дни в районе кто‑то выбил двух снайперов и нескольких пулемётчиков. Раньше там не было русского снайпера, Краус. Это почерк Призрака. Он прогулялся по нашему фронту, как по своему тиру, а вы мне рассказываете про некий интерес!

Последние слова оберст уже выкрикнул. Краус переждал крик.

– Волка криком не возьмёшь, господин оберст, – сказал он. – Волка выслеживают. Долго и тщательно.