Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 93

Так, спокойно, Сотников. Дернешься – умрёшь. Он видит всё и ждёт голову или локоть. Не двигайся. Притворись трупом.

И я сидел трупом. Час, потом другой. Затекла шея, крошка щипала щёку, между лопаток каплями полз пот. Пыль лезла в ноздри, все чесалось, а в туалет хотелось, аж пар из ушей лез, и больше всего на свете хотелось чихнуть. Но я мертвый. Гришка на нейтралке давно замолчал, жив ли?

– Не могу достать его, Алексей, – сетовал Саян. – глубоко забился зверь.

Я понимал, что без оптики он вряд ли попадет в цель, которую и не разглядишь под вагоном.

Солнце поднималось выше, заливало цех и, скосив глаза, я поймал на полу луч, отраженный осколком стекла.

И меня осенило.

– Саян, – позвал я. – В моём вещмешке зеркальце. Возьми. Мы ведь знаем, где он. Поймай солнце и гоняй зайчика под вагоном. Ослепи его мне. Но перед этим сделай куклу. Как ляжет лучик под вагон, командуй.

Саян исчез без единого звука. А через несколько минут по немецкой стороне пошёл гулять наглый солнечный зайчик. Смотреть в прицел против такого лучика – всё равно что глядеть на сварку.

– Давай! – выдохнул от окна Саян.

Я выскользнул, перекатился за пробоину дальше – а на своё место, в пробоину, подсунул куклу: зоринскую фуражку на черенке пехотной лопатки да ватник, скатанный валиком.

Бах!

Кукла дёрнулась. В фуражке, рядом с двумя старыми дырками, встала третья – аккурат на месте лба.

– Готов русский командир, – шепнул я Саяну, отползая в глубину помещения. – Наповал убил, понял? А фриц теперь позицию сменит. Пусть поживёт спокойно – недолго ему осталось. А фуражку Зорину теперь точно спишут. Кхе…

Новую позицию мы подбирали час, и нашёл её Саян. От дробильного корпуса к соседнему тянулась наклонная галерея транспортёра – крытый железный коридор на опорах. Бомбёжка напрочь перекосила галерею, листы обшивки топорщились рваными краями, и лезть туда никому бы в голову не пришло. Мы, однако, полезли: без шума поднялись через дробильню и поползли внутри галереи по мёртвой ленте транспортёра между рваным железом. Щелей в обшивке хватало – выбирай любую, только не высовывайся. А высота небольшая и подходящая: насыпь я видел теперь сверху и наискось, и штабель труб открывался мне торцами.

Трубы. Я почти не сомневался, что он теперь мог быть в трубах. Широкие, они лежали навалом, и каждое жерло глядело на наш цех чёрным зрачком. Сиди в глубине, в темноте, – и ты невидим, а весь белый свет перед тобой как на ладони. Только вот труб в штабеле было десятка два. Которая из них?

– Зверя манят, если не знаешь где он, – изрек очередную охотничью мудрость Саян, глядя туда же. – Вот только на что его манить? Не знаю…

– Придумал! – воскликнул я. – Будем снайпера манить. Крюк нужен и веревка.

Объяснил свой план еще и буквально на пальцах показал: ткнул на труп красноармейца под нами, потом на трубы – и скрутил из пальцев крюк.

– Нельзя так, конечно, – добавил я. – Упокоившегося дергать, он же наш. Но простит и наш, потому своим поможет.

Вернулись назад. Из толстой проволоки скрутили кошку о трёх зубьях, привязали к веревке. Саян с Дергачёвым проползли вдоль торцевой стены к пролому – туда, откуда до убитого было шагов двенадцать. Саян раскрутил кошку и метнул из‑за укрытия. Со второго броска зубья зацепили ворот тела.

– Прости, браток, – глухо сказал Дергачёв, берясь за веревку. – Что тревожим тебя, прости. Ты своё отвоевал, а сейчас ещё разок послужишь – другим бойцам жизни спасёшь. Похороним теперь по человечески. Земля тебе пухом.

И они потянули.

Мёртвый пополз по камням – рывками, перекатываясь на неровностях, будто цепляясь раскинутыми руками за щебень. И «выполз» из‑за обломка плиты на открытое место, где теперь его стало видно. Издали, в оптику, было не отличить: раненый выбирается с нейтралки, замирает, ползёт опять.

Я лежал в галерее, стараясь принять в прицел весь штабель разом, и не дышал. Ну. Ну же! Ты ведь не утерпишь. Ты по раненым бьёшь, я знаю. Ты нашего Гришку приманкой оставил.

Бах!

Из третьей слева трубы, из чёрного жерла, плеснуло пылью и огоньком. Дважды мёртвый ткнулся в щебень и замер.

Вот ты где!

И тут всё лишнее из мира исчезает. Мир сужается до чёрного зрачка жерла трубы в моей оптике – а в глубине зрачка, проступает бледное пятно в трубе. Снайперу бы отползти, но на секунду задержался посмотреть на свою работу: а как известно любопытство сгубило кошку! Тщеславие его придержало, или хотел удостовериться, что наверняка убил – мне уже всё равно. Остриё прицельного пенька легло в бледное пятно, палец выбрал свободный ход и на выдохе плавно дожал спуск.

Бах!

Эхо в галерее ударило по ушам, а пятно исчезло. Секунду ничего не происходило, а потом из трубы медленно, будто нехотя, выползла и ткнулась стволом в щебень снайперская винтовка с оптикой. Да так и застыла. Я выстрелил еще, уже больше наугад, туда за винтовку, но больше никакого движения не было.

Готов!

Я спешно спустился, так как моя позиция засвечена, еле‑еле успел – вскоре по галерее ударил пулемет. Но я уже был в цеху. Саян оторвался от перископа.

– Хорошая была лежка, – сказал он. – А охотник жадный. После выстрела уходить надо. Он остался. Смотреть хотел, что убил добычу…

– Винтовочка у него добрая, – вздохнул я. – Достать бы ее ночью. С оптикой. Не хочешь себе?

– Саян через трубочку не стреляет, – улыбнулся хакас. – Саян должен видеть не только зверя, но и тропки, заросли. Все что вокруг делается. Через трубочку не видно. Саян так не охотится.

Здесь вместо тропок и зарослей были развалины, однако Саян все равно не изменял своим охотничьим привычкам, и быстро приноровился к такому «лесу» – из камней, кирпича и труб.

Едва опустилась темнота, Дергачёв сам пополз за Гришкой, взяв в помощники себе еще одного моряка. Приволокли на плащ‑палатке: испуганного и бледного почти до синевы, но живого. Гришка держался за перетянутое ремнем бедро и виновато бормотал про новые сапоги.

– Я тебе дам сапоги! – беззлобно ворчал главстаршина. – Я тебе такие сапоги выдам, до самой Победы хромать будешь и не сносишь…

А спустя час батюковцы пошли вперёд.

Пока за насыпью сидел снайпер, о том, чтобы поднять людей через двор, нечего было и думать. Теперь путь был открыт, и ротный решил больше не ждать. Здесь, на заводе, счёт шёл не на километры: продвинуться на сотню‑другую метров, отбить один цех – это было наступление, о каком докладывали в штаб дивизии.

Атаку мы с Саяном прикрывали с той же галереи. Работали по огневым точкам: я снял пулемётчика в оконном проёме, Саян разогнал расчёт за будкой.

А внизу чёрные бушлаты уже перемахнули через завал, и в цеху напротив вскипела жестокая рукопашная – со скрежетом железа, с матом, немецкими криками и одиночными выстрелами в упор. Через десять минут всё стихло. Цех был наш!

Войдя в захваченный цех, среди горы трупов немецких солдат я увидел ошарашенного Дергачёва.

– Я не понял! – утирая пот и чужую кровь со лба рукавом удивленно воскликнул главстаршина, оглядывая свои руки после боя, в каждой из которых было зажато по немецкому пистолету: в правой Вальтер П38, а в левой «Парабеллум». – Я же с автоматом был! Где мой ППШ? Никто не видал?

Магазины пистолетов были пусты. Моряк в горячке боя даже не помнил, куда дел автомат, как надыбал пистолеты и когда успел расстрелять весь боезапас. Выходило, что он уложил как минимум двух офицеров или унтеров: у простых немецких стрелков пистолетов не водилось.

Бойцы радовались удачной атаке так, будто выиграли войну. Из таких маленьких побед и складывалась фронтовая радость на передовой, ради которой и помирать было не страшно. О смерти здесь вообще старались не думать, а если и думали, то с досадой: не станет тебя – и товарищу уже плечо не подставишь, захватчика ещё на шаг не потеснишь, личный счёт убитых фрицев оборвётся, а вся злость, накопленная за эти дни и месяцы, так и останется неизрасходованной.