Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 91

– Это что ж за птица такая? – Коровин поскрёб подбородок. – Оперение чудное.

– Италиано, – с готовностью сообщил пленный и попытался улыбнуться. – Италья! Пьетро Морелли.

– Петька значит, по‑нашенски, – хмыкнул старшина. – А ну, покличьте Зелёнку… Кхм… то есть, командира. У нас тута макаронник объявился.

Прохоров, не откладывая, протолкался вперёд. В руке у него тускло блеснул ТТ.

– Шпиона прислали, – процедил он, наводя ствол на перебежчика. – Только плохо готовили: выбрали такого, что по‑русски еле вяжет. Говори: зачем ты здесь?

– Я хочи перейти на сторону Красной армии, – итальянец говорил медленно, с сильным акцентом, подбирая слова. – Давно хочи. Сегодня здес.

Смысл был понятен: давно он обдумывал побег, но вышло всё только сегодня.

– Ясно, – Прохоров не убирал пистолет. – Не верю я тебе. С такими разговор у нас короткий.

– Погоди, товарищ командир, – Коровин мягко тронул его за локоть. – Погоди, не горячись. Он же без оружия сидел. И сам в нашу сторону полз, к минам, между прочим, – жизнью играл. Шпионы так не ходят.

– Я докажу! – итальянец вдруг подался вперёд, а Прохоров угрожающе повел стволом. – Нужно нож. Нож дайте!

– Может, тебе ещё и автомат выдать? – сощурился Прохоров. – С полным диском?

– Тогда сами. – Пленный вытянул ноги. – Ботинок. Режьте дель тутто!

Ноги он подавал пятками вперёд, явно намекая на каблуки. Бойцы переглянулись. Коровин кивнул Морячку – тот стянул с итальянца правый ботинок и подал старшине свою финку. Три ствола глядели пленному в грудь, пока старшина аккуратно, слой за слоем, распускал каблук Ванькиной финкой.

Каблук ручной работы оказался с тайником: набойка толще штатной, шов залит сапожным варом. Из выдолбленного гнезда Коровин двумя пальцами извлёк плоский сверток в промасленной бумаге.

– Добро сработано, – крякнул старшина и развернул бумагу.

Внутри оказалась красная книжечка, потёртая на сгибах, с серпом и молотом.

– Секондо, секондо, – хрипло сказал итальянец, кивая на второй ботинок. – Второй режь тоже. Там ещё.

Во втором каблуке оказалась узкая карточка, сложенная вдвое и тоже завёрнутая в промасленную бумагу.

Прохоров взял и книжечку, и карточку, поднёс к коптилке. Читал долго, шевеля губами, поворачивая бумаги к свету так и этак.

Пока он читал, Морелли не отрываясь смотрел ему в лицо. На свои документы он не глядел вовсе.

– Если это подделка, то очень хорошая, – пробормотал, наконец, Прохоров. – Такие бумаги первому встречному не покажешь… Партийный билет. Коммунистическая партия Италии. А это, товарищи, – он поднял карточку с лиловой печатью, – удостоверение ИККИ.

– Чего‑чего? – не понял Морячок.

– Исполкома Коминтерна, – сказал Прохоров уже тише. – Исполнительный комитет Коммунистического Интернационала. Через него все компартии мира с Москвой связаны. Опасная, между прочим, для Италии бумага: у Муссолини за неё судит Особый трибунал. Тюрьма или ссылка на голые острова – это если повезёт, а не повезёт – сразу поставят к стенке.

С каждым словом голос его звучал всё тверже. Словно он говорил уже не о шпионе, а о пусть давно потерянном, но товарище.

– И ведь носил её в каблуке, – тихо сказал Коровин. – По ихним казармам да фронтам. Это ж каким духом надо обладать, ребятушки.

Свой ТТ Прохоров убрал не сразу. Сначала опустил ствол. Потом, будто спохватившись, неловко сунул пистолет в кобуру.

Развязанный Морелли растирал запястья и рассказывал – медленно, подбирая слова, но слушал его, не перебивая, весь гарнизон.

Оказалось, что Пьетро – рабочий из Турина, с завода «Фиат». В партии с двадцатых. В двадцать девятом партия послала его в Москву – учиться, в Международную ленинскую школу. Три года прожил на Тверской, работал в аппарате Коминтерна, в итальянской секции, – там и выучил русский. Потом вернули домой, на подпольную работу. Полиция его так и не раскрыла, в списках неблагонадёжных он не числился – потому в сорок первом его и загребли в армию, как прочих.

– Бумаги я берёг не себе, – сказал он и качнул босой ногой в сторону распоротого ботинка. – Я знал: дойду до ваших – нужно доказать.

– Итальянская армия не тут, – он махнул рукой куда‑то на северо‑запад. – На Дону. Далеко. Оттуда к вам не перейти: степь, всё видно. Работал при штабе, на бумагах.

Постепенно, вслушиваясь в смесь странно звучавших русских и ещё более диковинных, мягких итальянских слов, все поняли: когда искали людей со знанием русского, Пьетро вызвался сам. Так попал в город, при комендатуре: переводил русские бумаги. Дальше рассказывать итальянцу приходилось всё сложнее, что ни слово, то он морщился, будто от тухлой воды: вспоминал, как сидел на допросах, как зачитывал приказы коменданта. Такое вслух говорить приходилось, что всё внутри переворачивалось.

– Один про заложников: десять жителей за одного убитого солдата. Я сам читал фамилии, а их уводили. Назад они не приходят. Так два месяца. Хватит. Стал искать, где ваша линия ближе. Ближе всего ваш дом.

– А чего ж так долго искал? – спросил кто‑то из полумрака.

– За нами следят, – просто ответил Морелли. – За всеми союзниками Германия смотрит: за румынами, за хорватами. Немцы нам не верят. А приглядывают за нами не немцы – добровольцы из ваших бывших. Из местных. Есть такие, которые называют себя казаками… – Он помолчал, подбирая слова. – Один такой при комендатуре служит. Я его назвал русским – он обиделся. Кричал: я казак. Я не понял. Вы же одна страна.

– Из недобитых беляков, стало быть, – угрюмо сказал Коровин. – Эти советской власти по гроб не простят. Себя хоть казаком зови, хоть турком – а суть одна: против своих пошёл.

– Такие хуже немца, – вставил Морячок. – Немец – он чужой, с него спрос короткий. А этот – свой, да перевертыш.

Морелли покивал, хотя понял, кажется, через слово. Ему сунули в руки котелок с разогретой кашей. Ел он сначала сдержанно, а потом плюнул на этикеты и наворачивал уже так, что за ушами трещало. Оголодал на немецких харчах‑то, бедняга. И кивал: спасибо, амичи, спасибо.

– Я слышал про ваш дом, – сказал он, отставив пустой котелок. – Ещё в комендатуре. Немцы говорят: «Дом на костях». Говорят: там такие русские, что нельзя убить. Я тогда решил: хочу туда, к вам.

– Как‑как наш дом называют? – Прохоров даже привстал.

– «Дом на костях», – развёл руками итальянец. – Так у них на картах написано.

– Это все знают, товарищ командир, – степенно пояснил Коровин. – Немцы наш дом так кличут – на костях. На своих костях, заметь. А по‑нашему он – дом Потапова, по лейтенанту нашему взводному, дай бог ему здоровьичка.

– И ещё есть. – Морелли вдруг завозился, отогнул подкладку шинели и вытащил сложенный вчетверо лист. – Вот. Я рисовал. Две недели рисовал.

Лист лёг на пустой снарядный ящик ближе к коптилке. И в подвале стало очень тихо.

Это была карта. Корявая, рисованная от руки, без всякого масштаба – но на ней, в знакомых до последней воронки кварталах, стояли аккуратные значки: пулемётные точки, миномётные позиции за котельной, склад боеприпасов в подвале разрушенного универмага, полевая кухня, пункт сбора раненых.

Коровин навис над листом, водя по нему заскорузлым пальцем.

– Так… Отсюда они по нам садят, верно… И этот пулемёт знаем, у горелого трамвая который… А вот про миномёты за водокачкой не знали, ребятушки. И склад… Ох, склад‑то какой жирный!.. – он поднял голову. – Товарищ командир, это ж артиллеристам на тот берег сообщить надо за этот склад. Срочно, стал быть.

Прохоров сел к трофейному телефону сам. Диктовал по квадратам долго, дважды переспрашивая и всё сверяясь с картой. И в этот раз голос у него был командирский, без единой визгливой ноты.

А под утро за Волгой заворчало.

Батареи с левого берега били прицельно и зло – ровно по тому складу с карты да по миномётам. Морячок, дежуривший на чердаке, видел, как за немецкими кварталами встают чёрные султаны земли – в аккурат там, где на корявом листе стояли жирные значки. Потом в стороне разбитого универмага ахнуло так, что дрогнула над головой Морячка кровля, а там, вдалеке, поднялось косматое зарево. Склад рвался ещё долго: хлопали в огне патроны, ухали ящики с минами, и зарево, уже без грохота, стояло потом до самого полудня.